География Италии
Города
Области
Природа и климат

История Италии
Древний мир
Средние века
Возрождение
Новое время

История культуры
Культура и философия
Архитектура и изобразительное искусство
Литература
Образование

Италия ХХ-XXI век
Политическое устройство
Италия в I - II мировых войнах
История послевоенной Италии
Экономика Италии
Мафия Италии
Менталитет итальянцев
Кино Италии
Кино об Италии
Кухня Италии

Италия! Italy! La Repubblica Italiana!

Джон Дикки
Cosa Nostra. История сицилийской мафии

СОДЕРЖАНИЕ

Предуведомление

Пролог

Глава 1. Возникновение мафии: 1860-1876 гг. Два цвета Сицилии

Глава 2. Мафия проникает в итальянскую власть: 1876-1890 гг. "Инструмент местного управления"

Глава 3. Коррупция в эшелонах власти: 1890-1904 гг. Новое поколение политиков

Глава 4. Социализм, фашизм, мафия: 1893-1943 гг. Корлеоне

Глава 5. Мафия пускает корни в Америке: 1900-1941 гг. Джо Петросино

Глава 6. Война и возрождение: 1943-1950 гг. Дон Кало и возрождение "общества чести"

Глава 7. Господь Бог, бетон, героин и Коза Ностра: 1950-1963 гг. Первые шаги Томмазо Бушетты

Глава 8. Первая война мафии и ее последствия: 1962-1969 гг. Бомба Чиакулли

Глава 9. Истоки второй войны мафии: 1970-1982 гг. Возвышение корлеонцев: Эпизод первый - Лучано Леджо (1943-1970)

Глава 10. Terra infidelium: 1983-1992 гг. Добродетельное меньшинство

Глава 11. Террористические акты и "погружение": 1992-2003 гг. Вилла Тото Риины

Глава 12. Сыр рикотта и призраки: хроники Коза Ностры с лета 2003 г.

Благодарности автора

Книга посвящается Оскару и Бетт


Предуведомление

Как не замедлит стать очевидным, в этой книге неизбежно выдвигаются серьезные обвинения в адрес конкретных лиц. Поэтому категорически не следует читать эту книгу, упуская из виду следующее.

Мафиозные семьи и семьи, "объединенные кровью", ни в коей мере не являются синонимами. Из того обстоятельства, что один или несколько членов какого-либо семейства, упомянутого в этой книге, вступили в мафию, ни в коей мере не следует, что их родственники по рождению или браку принадлежат к мафии, действуют в ее интересах или даже имеют представление о сфере деятельности и интересов своих родичей. В самом деле, поскольку Коза Ностра - тайное общество, одно из ее правил гласит: членам организации запрещается рассказывать своим родственникам что-либо, касающееся ее деятельности. По той же причине a fortiori, потомки ныне умерших людей, относительно которых имелись подозрения в связях с мафией, не могут и не должны подозреваться в этих связях.

На протяжении своей истории сицилийская и американская мафии устанавливали контакты с отдельными бизнесменами, политиками и представителями таких общественных организаций, как профсоюзы. Также обе мафии устанавливали контакты с компаниями, профсоюзами, политическими партиями или определенными группами в составе этих партий. Имеющиеся в нашем распоряжении исторические данные неопровержимо свидетельствуют о том, что одна из важнейших характеристик подобных контактов - их разнообразие. К примеру, в тех случаях, когда мафии платили за покровительство, вовлеченные в процесс организации индивидуумы могли быть как невинными жертвами, так и добровольными пособниками организованной преступности. Встречающиеся на страницах этой книги упоминания таких организаций и отдельных лиц не могут и не должны трактоваться как определяющие виновность конкретных лиц и структур. Необходимо иметь в виду, что если какие-либо лица или организации в прошлом имели контакты с мафией, они совершенно не обязательно продолжают их иметь до сих пор. Вдобавок на основании текста этой книги не следует делать далеко идущих выводов относительно организаций и отдельных лиц, чьи названия и имена, по чистой случайности, совпадают с названиями и именами, упомянутыми на этих страницах.

Эта книга, подобно большинству работ по истории мафии, рассматривает широкую историческую перспективу, в рамках которой членам мафии удавалось ускользать от ответственности - гораздо чаще, чем можно было бы ожидать. Число таковых случаев достаточно велико, а причины, по которым обвинительные приговоры не выносились, весьма разнообразны, и отнюдь не всегда мягкосердечие правосудия объясняется недальновидностью или некомпетентностью представителей правоохранительных органов и юстиции, свидетелей и судей. Поэтому за исключением тех случаев, когда о такой недальновидности или некомпетентности говорится впрямую, не следует искать в действиях указанных государственных служащих небрежение или злой умысел.

Многие люди на протяжении полутора столетий отрицали сам факт существования мафии или стремились преуменьшить степень ее влияния на общество. Очень многие из этих людей говорили и действовали вполне искренне. Одновременно множество людей выражали искренние, разумные и нередко вполне обоснованные сомнения в надежности свидетельств, полученных от отдельных pentiti ("отступников") или от pentiti в целом. При отсутствии на этих страницах прямых утверждений обратного не следует делать выводов о связи какого-либо человека с мафией лишь на том основании, что он отрицает существование мафии или выражает сомнения в свидетельствах pentiti.

Когда в этой книге упоминаются отели, рестораны, магазины и другие общественные места, где происходили встречи мафиози, из фактов подобных упоминаний категорически не следует, что владельцы и менеджеры этих заведений, равно как и персонал, в какой-либо мере содействовали мафии, знали о встречах мафиози, об их принадлежности к криминальному сообществу или о криминальной природе бизнеса, служившего темой для встреч.

По причинам чисто практическим автор не имел возможности лично проинтервьюировать всех людей, чьи высказывания приводятся на страницах этой книги (цитируются по письменным источникам - таким как интервью в книгах и газетах). Автор пользовался этими источниками, исходя из убеждения, что приводимые в них слова воспроизведены аккуратно и достоверно.

Пролог

Две истории, два майских дня, разделенные бурным столетием. Каждая история (первая - мелодраматический вымысел, вторая - трагическая реальность) открывает нам нечто важное относительно сицилийской мафии и отчасти объясняет, почему наконец-то стало возможным написать историю мафии.

Первая история явила себя миру в римском Театро Констанци 17 мая 1890 года, на премьере оперы, которую многие считают наиболее успешной оперой всех времен, - "Cavalleria Rusticana" ("Сельская честь") Пьетро Масканьи. Бесхитростный рассказ о ревности, чести и мести сицилийских крестьян был положен на бойкую музыку. Оперу встретили с восторгом. На премьере певцов тридцать раз вызывали на бис; королева Италии аплодировала, не скрывая эмоций. Несколько месяцев спустя в письме к другу двадцатишестилетний Масканьи признался, что эта одноактная опера сделала его богатым на всю жизнь.

Каждому известны хотя бы несколько тактов из "Cavalleria", каждый знает, что место действия оперы - Сицилия. Интермеццо Масканьи звучит в знаменитой финальной сцене из "Неистового быка" Мартина Скорсезе, этого беспощадного анализа итало-американского мачизма, гордости и ревности. Музыка из оперы также звучит на протяжении всей третьей части "Крестного отца" Фрэнсиса Форда Копполы. В финальной сцене киллер-мафиози, облаченный в сутану, преследует свою жертву по роскошному Театро Массимо в Палермо, а на сцене тем временем исполняют "Cavalleria". Сын дона Майкла Корлеоне исполняет ведущую партию Туридду. В конце фильма интермеццо возвращается как аккомпанемент смерти престарелого дона, которого играет Аль Пачино.

Гораздо менее известно, что сюжет этой оперы представляет собой "сицилийский миф" в его чистейшей, первозданной форме; этот миф весьма близок официальной идеологии, которой сицилийская мафия придерживалась почти полтора столетия. Согласно последней мафия - не организация в привычном смысле этого слова; принадлежность к мафии проистекает из дерзкой гордости и щепетильности, глубоко укорененных в душе всякого сицилийца. Представление о "сельской чести" тем самым как бы обосновывало исторически возникновение мафии. Сегодня уже невозможно рассказывать о мафии, не принимая во внимание этот миф.

Вторая история началась на холме над дорогой, которая ведет к Палермо от аэропорта. Время - около шести вечера, 23 мая 1992 года. Джованни Бруска, коренастый и бородатый "человек чести", наблюдает за коротким отрезком дороги перед поворотом к городу Капачи. В этом месте его люди с помощью скейтборда загнали в сливную трубу тринадцать бочонков, вместивших в себя почти 400 килограммов взрывчатки.

В нескольких метрах позади Бруски другой мафиозо, постарше, курит и разговаривает по радиотелефону. Внезапно он заканчивает разговор и подается вперед, чтобы взглянуть на дорогу в телескоп, установленный на табуретке. Разглядев кортеж из трех автомобилей, приближавшийся к повороту, он шипит: "Ваи!" ("Ну давай!"). Ничего не происходит. "Ваи!" - снова шипит он.

Бруска замечает, что кортеж движется медленнее, чем ожидалось. Он ждет, секунды тянутся бесконечно, автомобили минуют старый холодильник, положенный у дороги в качестве отметки. Лишь когда в третий раз слышится раздраженное, на грани паники "Ваи!", он нажимает на кнопку.

Раздается глухой взрыв. Земля дрожит под ногами. Асфальт вздыбливается, первая из трех машин взлетает в воздух. Она описывает дугу и приземляется в шестидесяти или семидесяти метрах от дороги, в роще оливковых деревьев. Вторая машина - белый бронированный "Фиат-крома": лишившись оторванного взрывом двигателя сползает в образовавшуюся на шоссе яму. Третий автомобиль тоже пострадал, но не сильно.

Жертвами взрыва оказались магистрат Джованни Фальконе и его жена, ехавшие в белом "Фиате", а также трое охранников в первой машине. Фальконе возглавлял расследование преступлений мафии. Покончив с ним, сицилийская мафия избавилась от самого опасного из ее врагов, символа антимафиозной деятельности.

Взрыв в Капачи поверг в шок Италию. Это событие навечно запечатлелось в сознании многих людей; некоторые политики публично заявили, что им стыдно называть себя итальянцами. Для некоторых - трагедия Капачи явилась наглядной демонстрацией силы и могущества мафии. Одновременно эта операция показала, что миф о "сельской чести" окончательно ушел в прошлое, как бы подтвердил банкротство официальной идеологии мафии. Не случайно первая заслуживающая доверия история сицилийской мафии была опубликована в Италии именно после Капачи.

Рассказ о деревенском любовном треугольнике в "Cavalleria Rusticana" достигает своего апогея на площади сицилийского городка: возчик Альфио отказывается от выпивки, которую ему предлагает молодой солдат Туридду. До взаимных оскорблений еще не дошло, однако оба знают, что стычка непременно закончится кровью, - ведь Альфио нашептали, что Туридду покусился на честь его жены. В кратком разговоре этих персонажей воплотилась вся примитивная система ценностей: оба признают, что задета их честь, оба мечтают о вендетте и считают дуэль единственным способом разрешить конфликт. Как диктует обычай, они обнимаются и Туридду зубами сжимает мочку правого уха Альфио в знак того, что вызов принят. После этого Туридду в слезах прощается с матерью и покидает сцену, дабы встретиться с Альфио в близлежащем саду. Издалека доносится женский крик: "Туридду убили!" Крестьяне в смятении разражаются воплями. Занавес.

Композитор Масканьи, родом из Тосканы, никогда не был на Сицилии. На репетиции тенор изменил текст своей вступительной арии, потому что либреттисты, земляки Масканьи, не сумели подыскать "настоящие сицилийские" слова. Впрочем, все это не имело принципиального значения. В 1890 году Сицилия была модной темой. Публика в Театро Констанци ожидала увидеть - и увидела - живописный остров, будто сошедший со страниц иллюстрированных журналов: экзотический остров солнца и страсти, населенный задумчивыми смуглыми крестьянами.

Что касается мафии, то в 1890 году она уже представляла собой хорошо организованную преступную ассоциацию, имела покровителей среди политиков и стремилась выйти за пределы Сицилии. В столице острова, Палермо, местные политики активно мошенничали и расхищали средства, выделенные центральным бюджетом на восстановление города; среди этих политиков были и мафиози. Правда, общераспространенное представление о мафии было совершенно иным. Те, кто пришел на премьеру оперы Масканьи, воспринимали Туридду и в особенности возчика Альфио (несмотря на всю местную патетику их взаимоотношений) не только как типичных сицилийцев, но и как типичных мафиози. Слово "мафия" употреблялось для обозначения не столько криминального синдиката, сколько того сочетания яростной страсти и "восточной" гордости, которые, как считалось, определяют характер жителей Сицилии. Иными словами, быть мафиозо означало иметь примитивное представление о чести, следовать рудиментарному рыцарскому коду, принятому среди отсталых сицилийских крестьян.

Это снисходительное представление, разделявшееся высокомерным итальянским Севером, объяснялось не только непониманием истинного положения дел на Юге. Через семь лет после оглушительной премьеры оперы Масканьи скороспелый сицилийский социолог Альфредо Ничефоро опубликовал книгу "Современная варварская Италия" - исследование "отсталых народов" Южной Италии. В этой книге Ничефоро достаточно пренебрежительно охарактеризовал те особенности сицилийской психики, о которых повествовала "Cavalleria": "В крови сицилийца вечно бурлит недовольство и не знающая границ страсть эго. Каждый сицилиец - мафиозо по природе". Ничефоро, "Cavalleria" и в целом итальянская культура того времени систематически отождествляли Сицилию с мафией. Их последователи, будь то сицилийцы, итальянцы или иностранцы, продолжали и продолжают совершать ту же ошибку, стирая всякие очевидные различия между мафией и тем, что один английский путешественник 1960-х годов назвал "первобытной ментальностью сицилийского бессознательного".

Сицилийскую культуру слишком долго отождествляли с mafiosita (мафиозностью), и это отождествление служило интересам организованной преступности. Абсолютно ясно, что расхожее представление о мафии было только на руку незаконной преступной организации, носившей это имя. Нет никакого тайного криминального общества - гласило это мнение, есть лишь очередная теория заговора, придуманная теми, кто не понимает образа мышления сицилийцев. Бесчисленное множество исследователей повторяли этот довод: мол, продолжавшиеся на протяжении столетий набеги заставили сицилийцев с подозрением относиться к чужакам, поэтому они предпочитают разрешать конфликтные ситуации между собой, не привлекая полицию и суд.

Стирание различий между мафией и сицилийцами в целом также способствовало тщетности законных мер против преступности. Если во всем виновата пресловутая примитивная сицилийская ментальность, каким образом возможно бороться с мафией - разве что арестовать все население острова. Как гласит итальянская пословица: tutti colpevoli, nessuno colpevole, то есть если виновны все, то никто не виновен.

Мафия добилась грандиозных успехов в распространении подобных измышлений. Ее усилия на протяжении полутора столетий привели к тому, что в обществе зародились сомнения. В результате сам факт существования мафии долгое время оставался не более чем предположением, теорией, точкой зрения - и был признан на удивление недавно. А желание написать историю "мафиозного менталитета" часто казалось прихотью, заслуживающей не большего внимания, чем готовность сочинить историю галльского остроумия или британской чопорной верхней губы.

Тем, что миф о сельской чести и, выражаясь фигурально, деревенском рыцарстве наконец-то был развенчан, мы обязаны Фальконе и его коллегам. История, завершившаяся взрывом в Капачи, началась на заре 1980-х годов, когда - менее чем за два года - погибло как минимум 1000 человек: "люди чести", их родственники и друзья, полицейские и ни в чем не повинные случайные прохожие. Кого застрелили на улице, кого увезли в тайное логово и задушили, кого растворили в кислоте, похоронили заживо в бетоне, утопили в море или разрезали на куски и скормили свиньям. Это был самый кровопролитный мафиозный конфликт в истории, но в войну он не перерос - остался кампанией по искоренению. Во главе этой кампании стояла дружина мафиози, группировавшихся вокруг клана Корлеоне. Они организовывали тайные "отряды смерти", чтобы истребить своих противников и установить почти диктаторскую власть мафии над Сицилией.

Среди жертв этой резни оказались двое сыновей, брат, племянник, шурин и зять достаточно влиятельного "человека чести" Томмазо Бушетты. В газетах его именовали "боссом двух миров", поскольку его деловые интересы простирались по обе стороны Атлантики. Впрочем, от корлеонцев не было спасения ни в одном из этих миров. Бушетту арестовали в Бразилии. Будучи выслан в Италию, он попытался совершить самоубийство, проглотив стрихнин, который всегда носил с собой. Попытка едва не оказалась успешной. Поправившись, Бушетта решил покаяться и поведать властям о том самом тайном обществе, в которое вступил в возрасте семнадцати лет. Причем исповедаться он соглашался только Джованни Фальконе.

Последний вырос в добропорядочной семье из полуразвалившегося в то время центрального палермского квартала Ла Кальца. Однажды он обронил, что с детских лет привык к запаху мафии. В местном клубе юных католиков он играл в настольный теннис с Томмазо Спадаро, позднее - известным мафиозо и торговцем героином. Любовь родителей уберегла Фальконе от подобных искушений; он вырос приверженцем долга, церкви и патриотизма.

Свою судебную карьеру он начал в должности магистрата в суде по банкротствам, где отточил умение разбираться в сомнительных финансовых проводках. Это умение легло в основу ставшего знаменитым "метода Фальконе". Впервые Фальконе воспользовался своим методом в 1980 году, расследуя попытку провоза через границу крупной партии героина. После этого дела его перевели в криминальную полицию Палермо. В 1982 году он добился семидесяти четырех обвинительных приговоров по героиновому делу - оглушительный успех для острова, где практика запугивания свидетелей, судей и присяжных разрушила не одно тщательно подготовленное обвинение.

Бушетта снабдил Фальконе внутренней информацией о мафии. "Для нас, - говорил Фальконе, - он был кем-то вроде профессора языкознания, отправляющего своих студентов в Турцию и запрещающего пользоваться языком жестов". Благодаря многочасовым допросам Бушетты Фальконе и его группа смогли составить реальное представление о преступном синдикате. Они терпеливо прослеживали связи между личинами, именами и преступлениями. Постепенно складывалась совершенно неожиданная картина - структура мафии, методы управления, образ мышления...

Сегодня сложно представить, сколь мало было известно о сицилийской мафии до того, как Томмазо Бушетта решил исповедаться Джованни Фальконе. Первым откровением стало название организации, данное ей самими ее членами: Коза Ностра - "Наше дело". До той поры даже те немногочисленные следователи и полицейские, кто принимал мафию всерьез, искренне полагали, что это название применимо исключительно к американской мафии.

Бушетта также рассказал Фальконе о пирамидальной структуре управления мафией. В самом низу находятся солдаты, разбитые на десятки; ими командует capodecina (десятник). Каждый каподечина подчиняется избранному боссу местной банды, или семьи; у этого босса имеется заместитель и один или несколько consiglieri (советников). Три семьи, контролирующих соседние территории, образуют mandamento (район). Главы районов входят в состав комиссии - этого мафиозного парламента или "совета директоров" провинции Палермо. В теории провинциальный парламент подчиняется региональному, составленному из главарей мафии со всей Сицилии. Однако на практике Палермо доминирует в мафии: почти 50 процентов из (ориентировочно) 100 мафиозных семей на Сицилии контролируют часть территории Палермо, а председатель комиссии Палермо является негласным лидером всей сицилийской мафии.

К тому моменту, когда Бушетта начал давать свои показания, сицилийская мафия насчитывала около 5000 "людей чести". Значимые убийства - полицейских, политиков или других мафиози - планировались на самом верху и совершались лишь с высочайшего одобрения, что гарантировало совместимость этих преступлений с общей стратегией синдиката. Для обеспечения стабильности комиссия внедрила свод правил по урегулированию конфликтов внутри семей и районов. Уровень внутренней дисциплины в мафии привел следователей в изумление.

"Босс двух миров" неплохо ориентировался и в делах американской Коза Ностры. Он поведал Фальконе, что у сицилийской мафии и у американской, которую первая и породила, схожая структура. Однако они являются независимыми друг от друга организациями: член сицилийской мафии совершенно не обязательно окажется членом мафии американской. Крепость дружеских уз между двумя мафиями обеспечивают кровь и совместные деловые интересы, а не организационные связи.

Другие "люди чести" последовали примеру Бушетты, пытаясь с помощью государства защититься от корлеонцев и их "отрядов смерти". Вместе со своим коллегой Паоло Борселлино Фальконе методично проверял признания мафиози и собрал 8607 страниц документов - основу легендарного "макси-процесса", который состоялся в специально выстроенном бронированном зале суда Палермо.

16 декабря 1987 года, после двадцати двух месяцев судебных слушаний, судья огласил обвинительные приговоры 342 мафиози и приговорил их в совокупности к 2665 годам тюремного заключения. В ходе процесса "теорема Бушетты" (как называли скептики информацию последнего о структуре Коза Ностры) получила многократное подтверждение.

Впрочем, официального подтверждения этой "теоремы" пришлось подождать до января 1992 года, когда, вопреки чаяниям и упованиям Коза Ностры, кассационный суд - Верховный суд Италии - оставил в силе первоначальные приговоры. Это было самое сокрушительное поражение, которое когда-либо терпела сицилийская мафия. В ответ корлеонцы отправили "отряды смерти" на охоту за следователями. Фальконе погиб через несколько месяцев после оглашения вердикта. Менее двух месяцев спустя Италия вновь испытала шок - Паоло Борселлино и пятеро сопровождавших его коллег погибли при взрыве автомобиля у дома матери следователя.

Трагическая гибель Фальконе и Борселлино имела последствия, которые ощущаются и по сей день. Прежде всего, их смерть явилась подтверждением поражения, понесенного мафией; существование же организованной криминальной структуры под названием Коза Ностра перестало быть теорией.

Если Коза Ностра существует, у нее должна быть история; а если у нее есть история, как заметил однажды Фальконе, она когда-то началась и когда-либо закончится. Благодаря усилиям Фальконе, Борселлино и их товарищей, равно как и благодаря развенчанию мифа о деревенском рыцарстве, историки сегодня могут изучать историю мафии, опираясь на куда более достоверные свидетельства, чем раньше.

По мере того как реальность Коза Ностры становилась все более очевидной из показаний Бушетты и прочих участников "макси-процесса", немногочисленные историки, в большинстве своем сицилийцы, двинулись в том же направлении, что и следователи - стали изучать данные, которыми пренебрегали ранее, и разыскивать новые свидетельства. Перед ними мало-помалу открывалось новое поле деятельности. В 1992 году, после того как кассационный суд подтвердил "теорему Бушетты" (и невольно способствовал гибели Фальконе и Борселлино), написание истории мафии внезапно перестало быть чисто академическим занятием: пришло осознание смертельной угрозы гражданскому обществу, а с ним - стремление показать уцелевшим магистратам, что они не одиноки в своей борьбе.

Первая история сицилийской мафии была опубликована в Италии в следующем же году. В 1996 году книгу переиздали, с исправлениями и дополнениями; с тех пор выяснились многие новые подробности. Желание рассказать публике историю мафии шло рука об руку с желанием отомстить Коза Ностре за кровавую жатву 1992 года. На Сицилии к истории относятся серьезно.

Вероятно, сицилийцы с одобрением отнесутся к тому, что историю мафии узнают и за пределами Италии. Моя книга - первая история сицилийской мафий, от ее возникновения до наших дней, написанная не на итальянском языке. В ней представлены самые свежие результаты расследований, история мафии излагается именно так, как рассказывают ее итальянские специалисты. Кроме того, в ней содержится ряд абсолютно новых данных. В последние несколько лет стало возможным подготовить гораздо более полную версию истории сицилийской мафии, чем даже несколько лет назад. Картина, которую рисовали размашистыми социологическими кистями - "менталитет", "парагосударственные функции", "агрессивная субституция", - ныне содержит подлинные имена, места, даты и преступления. И чем отчетливее становится эта картина, тем более тревожными кажутся выводы, которые из нее вытекают: тайное общество, основополагающим принципом деятельности которого является убийство, стало неотъемлемой частью итальянского образа жизни с середины девятнадцатого столетия. Джон Дикки

Введение

Сегодня "мафия" - одно из тех слов, которые Италия подарила множеству других языков, наряду с такими словами, как "пицца", "спагетти", "опера" и "катастрофа". Это слово используется для обозначения преступных сообществ отнюдь не только на Сицилии и в Соединенных Штатах Америки - в тех местах, где обосновалась мафия в строгом значении этого термина. Словом "мафия" называют преступные организации по всему миру - в Китае, в Японии, в России, в Чечне, в Албании, в Турции и так далее; при этом упомянутые организации не имеют ничего (или почти ничего) общего с сицилийским "оригиналом".

В Южной Италии наличествуют и другие преступные организации, причем каждую из них по отдельности (и все вместе) также называют "мафией": это и Сакра корона унита в Апулии ("пятка" итальянского "сапога"), Ндрангета в Калабрии ("мысок"), каморра в Неаполе и окрестностях ("голенище"). У этих организаций своя собственная, весьма захватывающая история; одна из них, а именно каморра, немного древнее сицилийской мафии, однако на страницах этой книги всем им будет уделено внимание лишь в той степени, в которой они связаны с сицилийской Коза Нострой. Причина очень простая - никакая другая нелегальная итальянская организация не является столь могущественной, столь хорошо организованной и столь успешной, как мафия. Абсолютно не случайно сицилийское слово получило такое распространение в мире.

Моя книга посвящена прежде всего истории сицилийской мафии и ее деятельности на Сицилии. Некоторые из широко известных американских мафиози - к примеру, Лаки Лучано и Аль Капоне - будут встречаться нам на последующих страницах потому, что историю сицилийской мафии невозможно рассказать, не упомянув о мафии американской, которую сицилийская и породила. За последние два столетия Соединенные Штаты стали настоящей питательной средой для организованной преступности, однако лишь часть "подвигов" организованной преступности в США совершалась и совершается мафией. На страницах этой книги американская мафия предстает во всем своем подобающем великолепии. Не будем забывать, что с берегов крошечного треугольного острова в Средиземном море история мафии в США - во всяком случае, ранних этапов этой истории - предстает в истинном свете.

Мафия на Сицилии стремится к богатству и власти, культивируя искусство безнаказанно убивать людей и организуя сама себя уникальным способом, благодаря которому она представляет собой нечто среднее между теневым государством, незаконным предприятием и тайным обществом наподобие франкмасонов.

Коза Ностра выступает как государство, поскольку стремится обладать определенной территорией. С согласия мафии в целом каждая семья (по-итальянски эти семьи чаще всего именуют cosca) устанавливает нечто вроде теневого кабинета министров на территории, которую она контролирует. Для мафиозной семьи доходы от "покровительства", то есть рэкета, являются столь же существенной статьей бюджета, как налоговые поступления для реального государства. Разница состоит в том, что мафия предпочитает "облагать налогом" всю экономическую деятельность, как легальную, так и нелегальную: оптовики и грабители покорно выплачивают ей надлежащий процент (pizzo). Отнюдь не редки ситуации, когда мафиозо покровительствует и владельцу автосалона, и банде угонщиков, "пасущихся" при этом салоне. Так что единственной стороной, получающей прибыль от любой сделки, оказывается именно мафия. Подобно государству мафия приписывает себе власть над жизнью своих "граждан".

При этом мафия вовсе не является альтернативным правительством: она существует, проникая в государственные структуры и используя силу и слабость государства в собственных интересах.

Коза Ностра - деловое предприятие, поскольку она ориентирована на получение прибыли, хотя бы и через устрашение. Впрочем, она редко добивается существенных успехов в своей "правительственной" деятельности. Большая часть доходов от рэкета возвращается в дело для поддержания криминальной активности: средства идут на подкуп адвокатов, судей, полицейских, журналистов, свидетелей и политиков, а также на поддержку тех мафиози, которые волей обстоятельств оказались в тюрьме. Коза Ностра выплачивает огромные суммы ради того, чтобы, как полагают некоторые "мафиологи", создать своего рода бренд устрашения. Этот мафиозный бренд используется на всех товарных рынках, от мошенничеств с недвижимостью до контрабанды табака. Как правило, чем коварнее, опаснее и прибыльнее рынок (самый характерный пример здесь - рынок оборота наркотиков), тем выше прибыль мафиози, за спиной которых высится всемирно известный и несокрушимо надежный бренд устрашения.

Коза Ностра является тайным обществом, поскольку вынуждена весьма тщательно подходить к отбору своих членов и налагает жесткие ограничения на их поведение в обмен на привилегию считаться членом мафии. Основные требования, выдвигаемые Коза Нострой, состоят в следующем: быть скромным, уметь подчиняться и быть беспредельно жестоким.

История организации поистине замечательна. Однако история мафии - это не только повествование о ее делах, о поступках "людей чести". До Фальконе и Борселлино великое множество других людей погибло, сражаясь с мафией. Некоторым из них посвящены страницы этой книги, ибо история мафии - это и история ее вражды с сицилийцами и другими людьми, противостоявшими ей с момента ее возникновения. История мафии также охватывает людей, которые по разнообразнейшим мотивам, от рационального страха до политического цинизма и откровенного соучастия в преступлениях, выступали в поддержку криминального синдиката.

Но даже история мафии, включающая в себя все упомянутые аспекты, оставляет без ответа целый ряд вопросов. Поскольку всякий за пределами Италии знает (или думает, что знает), что такое мафия, не может не вызывать изумления факт, что информация о сицилийской мафии получила подтверждение только в 1992 году. Каким же образом столь могущественная криминальная организация столько времени оставалась практически неуловимой? Частично объяснение этому находится в отсутствии свидетельских показаний. Мафия выживала и процветала благодаря тому, что запугивала свидетелей и ставила в тупик или подкупала полицию и суды. В прошлом власти (и историки мафии, шедшие следом) слишком часто оказывались в таком положении, когда им только и оставалось, что пересчитывать трупы и удивляться непостижимой логике, лежавшей в основе очередного кровопролития.

На самом деле проблема весьма серьезна, и коренится она в самом сердце итальянской системы управления. Выражаясь очень мягко, итальянское государство в минувшие полтора столетия демонстрировало по отношению к сицилийской мафии редкостное безразличие. В тех немногих случаях, когда государственные институты вспоминали о существовании мафии, воспоминания оказывались мимолетными. А когда - случалось и такое- память не подводила чиновников, их действия не имели и намека на эффективность. Раз за разом Италия упускала возможность осознать факты, за подтверждение которых впоследствии заплатили своими жизнями Фальконе и Борселлино. Мафия была тайной, выставленной на всеобщее обозрение. По этой причине тщетные попытки итальянского государства заметить мафию представляют собой куда более занимательную историю, нежели очередное повествование в романтическом жанре "плаща и кинжала", повествование о нескольких индивидуумах, вознамерившихся во что бы то ни стало скрывать истину. По той же самой причине моя книга есть не только история мафии, но и история неумения и нежелания итальянского государства осознать очевидное и вести с ним борьбу.

Существует достаточное количество фактов, подтверждающих, что мафиозная проблема актуальна для Италии и по сей день. В тот период, когда я писал свою книгу, пожизненный сенатор Италии, семь раз становившийся премьер-министром страны Джулио Андреотти был обвинен в организации с помощью мафии убийства шантажировавшего его журналиста. (Стукач Томмазо Бушетта, бывший "босс двух миров", выступал в качестве ключевого свидетеля.) Другой громкий случай связан с именем человека из рекламного бизнеса, в 1993 году основавшего политическое движение "Forza Italia" - нынешнюю партию премьер-министра и медиамагната Сильвио Берлускони. Допрос одного из перебежчиков дал основания полагать, что между "Forza Italia" и Коза Нострой существовали тесные контакты. Разумеется, эти обвинения были незамедлительно опровергнуты, да и вряд ли стоит торопиться с заключениями по итогам допросов, не получивших судебного подтверждения. Тем не менее все эти обстоятельства заставляют не только приподнимать от удивления брови, но и задаваться вопросом: как же Италия ухитрилась загнать себя в подобное положение?

Историки, попытавшиеся найти ответы на этот и другие вопросы сразу после показаний Бушетты, совершили замечательное открытие, Лишь усугубившее ситуацию с игнорированием итальянским государством существования мафии. Бушетта был далеко не первым из мафиози, нарушившим знаменитый код молчания мафии - омерту; он был даже не первым из тех, чьим словам поверили. Информаторы появились практически одновременно с возникновением мафии. Вдобавок с самого начала "люди чести" вели уклончивый и зачастую интимный диалог с представителями власти - полицейскими, магистратами, политиками. Сегодня историки в состоянии восстановить обрывки этого диалога; нам открывается захватывающая, невероятная картина - картина соучастия государственных чиновников Италии в преступлениях мафии.

Даже после того, как стало известно о перебежчиках из мафии, оставалась проблема восприятия: как понимать и истолковывать то, о чем они сообщали. Полицейские и магистраты решали эту проблему с незапамятных времен и вплоть до судебного процесса по результатам расследования Фальконе и Борселлино. С какой стати кому бы то ни было верить профессиональным преступникам, у которых имеются тысячи причин лгать? Показания против мафии зачастую отвергались на том основании, что они не являются надежными доказательствами для суда - и для исторического исследования. Признания "людей чести", даже признания pentiti всегда весьма запутанны и противоречивы. Кстати сказать, обманчиво само слово pentito (буквально "раскаявшийся"): истинное раскаяние "человека чести" - невероятная редкость. На протяжении всей истории мафии ее члены, как правило, давали показания государству ради того, чтобы отомстить другим мафиози, предавшим первых или победившим их в стычке. Признания являлись последним оружием проигравших. Бушетта остался в проигрыше, и потому его показания, как и показания других pentiti, не могут служить образцом достоверности.

Кроме того, в показаниях Бушетты есть и еще кое-что - нечто, превратившее их из субъективной версии событий в своего рода современный Розеттский камень. Бушетта объяснил следствию, как мыслят "люди чести", изложил диковинные правила, которым они следуют, и описал причины, по которым мафиози часто пренебрегают этими правилами. "Босс двух миров" и в тюрьме ощущал силу этих правил и яростно отрицал тот факт, что стал pentito и перестал быть "человеком чести". Урок, преподанный Бушеттой магистратам и историкам, состоит в том, что кодекс мафии следует принимать всерьез (из чего отнюдь не вытекает, что этот кодекс соблюдается мафией при любых обстоятельствах).

Томмазо Бушетта не уставал подчеркивать важность одного из правил кодекса Коза Ностры. Это правило касалось отношения к правде. Благодаря Бушетте мы теперь знаем, что правда для мафиози вещь одновременно бесценная и губительная. При приеме в сицилийскую мафию кандидат клянется в том числе никогда не лгать "заслуженным людям", вне зависимости от того, к какой семье они принадлежат. Единожды солгав, "человек чести" вступает на короткую дорогу к ванне с кислотой. В то же время удачно сконструированная ложь может быть чрезвычайно могущественным оружием в постоянной борьбе за власть внутри Коза Ностры. Результат очевиден: острая паранойя. Как объяснил Бушетта: "Мафиозо живет в страхе перед осуждением - не по законам обычных людей, но по злонамеренным сплетням, циркулирующим внутри Коза Ностры. Страх, что кто-то скажет о нем дурное, преследует его постоянно".

Учитывая данное обстоятельство, нас уже нисколько не удивляет тот факт, что все "люди чести" прекрасно умеют хранить молчание. Прежде чем сделаться государственным свидетелем, Бушетта как-то провел три года в одной камере с другим мафиозо, который убил еще одного "человека чести", близкого друга Бушетты. На протяжении этих трех лет враги не обменялись ни единым оскорблением, они даже вместе праздновали Рождество. Бушетта знал, что его сокамерник осужден Коза Нострой на смерть; невозможно догадаться, знал ли этот человек о своей неизбежной участи. Он был убит вскоре после того, как вышел из тюрьмы.

"Люди чести" предпочитают ничего не говорить тем, кто заранее не осведомлен о предмете разговора; общаются они посредством шифров, намеков, обрывков фраз, каменных взглядов, жестов и значимого молчания. В Коза Ностре не принято спрашивать о чем-либо, выходящем за пределы необходимого; никто даже не выражает вслух своего недоумения. Судья Фальконе заметил как-то, что "истолкование знаков, жестов, загадочных фраз и пауз составляет одно из главных занятий мафиози". Бушетта был весьма красноречив, когда пояснял, что значит жить в таком мире:

"В Коза Ностре существует обязанность говорить правду, но также и принято о многом умалчивать. И эта сдержанность, эти вещи, о которых молчат, лежат на "людях чести" как неотвратимое проклятие. Из-за них все взаимоотношения становятся абсурдными, фальшивыми".

"Люди чести" не желают вести откровенных разговоров, а еще - в тех случаях, когда они о чем-либо говорят между собой - разговоры никогда не бывают пустыми. К примеру, если мафиозо А говорит мафиозо Б, что убил предпринимателя X или что политик Y на крючке у Коза Ностры, он, вполне возможно, говорит правду; если же нет, значит, его слова - тактическая ложь, которая сама по себе значима не меньше, чем правда. Поэтому начиная с Бушетты мафиози уже не воспринимались как исключительно ненадежные свидетели, однако их показания требовали творческого анализа. Разобраться в показаниях мафиози, "раскаявшихся" или "закоренелых", означает отыскать истину в переплетении правды и тактической лжи и подобрать другие свидетельства, подтверждающие или опровергающие полученный результат. Это - необходимое условие написания достоверной истории мафии. Ее история складывается на основании сведений из традиционных источников - из полицейских досье, государственных запросов, газетных репортажей, воспоминаний, признаний и так далее. Но во множестве этих документов, воспроизводят ли они дословно высказывания "людей чести" или представляют собой лишь бледные тени этих высказываний, обнаруживаются, подобно окрашенным кровью каплям воды, следы смертоносной игры, каковой, собственно, и является жизнь мафии.

Поскольку в любой истории, не говоря уже о книге, которая осмеливается заглянуть в изолированный мир сицилийской мафии, непременно присутствует элемент сомнения, моя книга не может служить последним и решающим доказательством вины или невиновности людей, упомянутых на ее страницах; история мафии не есть ретроспективный судебный процесс. Впрочем, выводы, к которым я прихожу, в той же мере не являются и догадками. Неправильно (да и бесполезно) пытаться заключить давно умерших исторических персонажей в воображаемую тюрьму, однако мы можем проследить в десятилетиях характерный "запах мафии" - есть такое итальянское присловье, - до сих пор весьма отчетливый.

В истории мафии множество персонажей и множество слоев. Соответственно отдельные главы этой книги излагают собственные истории - от солдат к боссам, из света в тень и обратно, от убийц к жертвам, врагам и соратникам, от беднейших из бедных до наиболее могущественных. В одной или двух главах, в связи с недостатком исторических свидетельств, мафия остается тем, чем часто представлялась; зловещей призрачной силой.

Прежде чем перейти к рассказу о происхождении мафии, необходимо вкратце охарактеризовать жизнь внутри Коза Ностры, жизнь, которой управляет неуклонно соблюдаемый кодекс мафиозной чести. Недавние перебежчики открыли нам глаза на образ мышления современных мафиози; раньше об этом ничего не знали. Разумеется, использовать наше знание о вещах наподобие кодекса чести, дабы заполнить неизбежные пустые места в истории мафии, значит существенно упрощать ситуацию. При этом с годами становится совершенно очевидным, что знаменитая криминальная организация Сицилии на протяжении 140 лет с момента своего основания почти не менялась вместе с окружающим миром. Не было доброй мафии, которая вдруг "испортилась" и озлобилась. Не было традиционалистской мафии, которая затем осовременилась, организовалась и приобрела деловую хватку. Мир менялся, но сицилийская мафия лишь адаптировалась к этим переменам; сегодня она - та же самая, какой была при своем возникновении: тайное общество, добивающееся власти и богатства через культивирование искусства безнаказанного убийства.

"Люди чести"

Бесчисленные фильмы и романы придали мафии зловещее очарование. Эти повествования оказались столь убедительными, потому что драматизировали повседневность, добавляя к ней холодок по коже, возникающий из сочетания опасности и непревзойденной хитрости. Мир кинематографической мафии есть мир, в котором конфликты, ощущаемые всеми и каждым - между соперничающими амбициями, ответственностями и семьями, - становятся вопросами жизни и смерти.

Будет одновременно ханжеством и ложью утверждать, что мафии, изображаемой в фильмах и романах, не существует; она существует, но она стилизована. Мафиози, подобно всем прочим, обожают смотреть телевизор и ходить в кино, дабы полюбоваться на стилизованные версии их повседневной жизни на экранах. Томмазо Бушетта был без ума от "Крестного отца", хотя считал, что сцена в конце фильма, когда мафиози целуют руку Майклу Корлеоне, не соответствует действительности. Конфликтующие между собой обязательства, которые движут Майклом Корлеоне в исполнении Аль Пачино - амбициозность, ответственность, долг перед семьей, - на самом деле идентичны тем, которые определяют жизнь настоящих мафиози.

Принципиальное отличие реальности от вымысла состоит в том, что никакое очарование кинематографа не выдерживает столкновения с ужасающей реальностью Коза Ностры. Менее очевидно, но не менее важно то обстоятельство, что история Майкла Корлеоне повествует о моральной угрозе неконтролируемой власти, тогда как настоящие сицилийские мафиози подчиняются кодексу чести, ограничивающему свободу их действий. "Человек чести" может манипулировать этими правилами, переписывать их и даже иногда пренебрегать ими, однако он всегда помнит, что именно эти правила обеспечивают ему то или иное положение в глазах старших. Отсюда вовсе не следует, что кодекс мафиозной чести имеет сколько-нибудь прямое отношение к чести в представлении обычных людей. В Коза Ностре слово "честь" наделено совершенно особым значением, оправдывающим многие поступки членов мафии, в том числе и "подвиги" Джованни Бруски - того самого человека, который несет ответственность за взрыв у Капачи.

В Коза Ностре Бруска был известен под прозвищем Lo scannacristiani - "тот, кто режет глотки христианам". На Сицилии слово "христианин" - синоним слова "человек"; в мафиозных кругах быть христианином означает быть "человеком чести". Бруска входил в состав "отряда смерти", подчинявшегося непосредственно боссу боссов, главе корлеонцев Коротышке Тото Риине. После взрыва в Капачи Джованни Бруска не бездельничал. Он убил босса семьи Алькамо, который начал оспаривать власть Риины; через несколько дней после этого убийства люди Бруски задушили беременную подругу жертвы. Затем Бруска прикончил чудовищно богатого бизнесмена - и "человека чести", не сумевшего воспользоваться своими политическими связями, чтобы защитить мафию от "макси-процесса".

Дальше было только хуже. Lo scannacristiani дружил с другим "человеком чести" Сантино Ди Маттео, чей маленький сын Джузеппе часто играл с Бруской в семейном саду. Все это происходило до того, как Сантино Ди Маттео решил поделиться тайнами Коза Ностры с государством: он первым среди мафиози рассказал властям, как было спланировано и осуществлено убийство Фальконе. Выполняя распоряжение вышестоящих, Бруска похитил сына Ди Маттео из гимнастического зала и продержал его в заложниках в погребе целых двадцать шесть месяцев. Наконец в январе 1996 года, когда Джузеппе исполнилось четырнадцать, Бруска приказал задушить мальчика, а тело его растворить в кислоте.

Lo scannacristiani был арестован 20 мая 1996 года в сельской местности близ Агриженто. Четыреста полицейских окружили двухэтажный, похожий на коробку дом, где укрывался мафиозо. Около 9 часов утра группа численностью в тридцать человек проникла в здание через двери и окна. Бруска сидел за столом вместе с семьей и смотрел по телевизору передачу о Джованни Фальконе, четвертую годовщину со дня смерти которого отмечали в Италии накануне. В спальне полиция обнаружила платяной шкаф, битком набитый одеждой от Армани и Версаче, и большую красную сумку с 15 000 долларов в итальянской и американской валюте, а также два сотовых телефона и различные драгоценности, в том числе часы от Картье. На столе в гостиной лежал пистолет с коротким стволом- пластиковый муляж, оружие сына Бруски, Давиде.

Ныне Бруска сотрудничает с полицией. По его собственному, устрашающе неопределенному признанию, он убил "гораздо больше сотни, но меньше двухсот человек". Вот что он заявил по поводу смерти Джузеппе Ди Маттео:

"Если бы у меня было время подумать или успокоиться, как бывало в других случаях, тогда, наверно, появилась бы маленькая надежда - один шанс из тысячи, из миллиона, - что парень останется в живых. Но что уж теперь рассуждать, как оно могло бы выйти. В тот момент я просто не успел задуматься".

В сицилийской мафии пугает то, что люди наподобие Lo scannacristiani отнюдь не считаются в ней отщепенцами. Их действия вполне совместимы с мафиозным кодексом чести, с тем, как, по представлениям Коза Ностры, должен вести себя заботливый муж и любящий отец. До того дня, когда он решил отдаться под защиту государства и поведать о своих преступлениях, все действия Бруски, включая убийство ребенка немногим старше его собственного, воспринимались другими мафиози как вполне справедливые и "честные".

После взрыва в Капачи ряды перебежчиков стали пополняться, причем некоторые из "раскаявшихся" оправдывали свое решение тем, что киллеры наподобие Lo scannacristiani предали традиционные ценности и кодекс чести. Томмазо Бушетта прибегнул к тому же доводу: "Не я оставил Коза Ностру, а Коза Ностра бросила меня". Но это утверждение по меньшей мере спорно, поскольку в рядах мафии предательство и жестокость всегда прекрасно сочетались с кодексом чести. Джованни Бруска - куда более типичный мафиозо, чем могло бы показаться со слов некоторых перебежчиков.

Новая "после капачийская" волна pentiti позволила исследователям получить подтверждение ряда сведений о внутренней культуре мафии - сведений, предоставленных Бушеттой и его соратниками. Сегодня ясно, что кодекс чести представляет собой гораздо большее, нежели просто свод правил. Стать "человеком чести" означает приобрести новую личность, вступить в новый этический универсум. Честь мафиозо - знак этой новой личности, этой новой этической принадлежности.

Томмазо Бушетта вкратце изложил Фальконе мафиозный кодекс чести в 1984 году. Он рассказал об инициационном обряде, в ходе которого кандидат приносит клятву молчания и верности до самой смерти, держа в руках горящий образ (обычно изображение Благовещения). Прежде слухи об этом диковинном ритуале считались народными домыслами; эта часть показаний Бушетты до сих пор кажется противоречащей здравому смыслу. Однако из признаний Бушетты, Lo scannacristiani и других мафиози стало совершенно очевидно, что члены мафии принимают подобные ритуалы всерьез, как вопросы чести, жизни и смерти.

Обряд посвящения показывает, что честь, как статус, полагается заслужить. До тех пор пока он не стал "человеком чести", кандидат в мафиози находится под пристальным наблюдением и проходит испытания: почти всегда необходимым условием для вступления в мафию является совершение убийства. В период подготовки кандидату постоянно напоминают, что, пока не пройден ритуал, он - никто, "ничто, помноженное на нуль". Поэтому инициация зачастую оказывается важнейшим событием в жизни мафиози. Сжигание священного образа символизирует смерть обычного человека и его возрождение в качестве "человека чести".

При посвящении кандидат приносит клятву повиновения; это первая опора кодекса чести. "Посвященный" всегда послушен своему капо; он никогда не спрашивает: "Зачем?" Один из способов осознания необходимости полного подчинения является одновременно самым главным испытанием: имеется в виду способность убивать женщин и детей. Сицилийская мафия всегда выказывала трепетное отношение к подобным случаям; мафиози не упускали случая упомянуть о том, что и пальцем не касались ни детей, ни женщин. Следует признать, что многие "люди чести" и вправду стремятся придерживаться этого принципа.

Разумеется, Коза Ностра не убивает младенцев направо и налево - не в последнюю очередь из-за того, что такие убийства могут подпортить ее имидж и отпугнуть от нее даже ближайших сторонников. Тем не менее Джузеппе Ди Маттео был далеко не первым ребенком, погибшим от рук мафиози. Устранение женщин и детей признается бесчестным только в случае, если оно было совершено без необходимости; насущной же эта операция становится, когда на кону оказывается жизнь мафиозо- между тем нередко бывает, что человек подвергает собственную жизнь опасности, просто вступив в Коза Ностру...

Как почти все преступления мафии, убийство Джузеппе Ди Маттео было совершено с общего согласия. Смерть мальчика оказалась частью стратегии, избранной лидерами Коза Ностры для борьбы с перебежчиками, признания которых ставили под угрозу всю организацию. А поскольку решение было принято коллегиально и сделалось тем самым частью политики организации, не исполнить его означало бы нарушить кодекс чести.

Здесь и пригодилась клятва повиновения. Мафиозо, осуществивший приговор и своими руками задушивший Джузеппе Ди Маттео по приказу Бруски, позднее объяснял суду:

"Если хочешь сделать карьеру, надо всегда соответствовать... Я хотел подняться повыше, так что согласился с самого начала: знал, что коли получится, все будет как надо. Я был солдатом Коза Ностры, подчинялся приказам; мне следовало задушить мальца, чтобы взобраться наверх, - и я его задушил. Такие дела".

Честь приобретается через послушание; в награду за "соответствие" мафиози получают дополнительные "баллы", а через них - доступ к большему количеству денег, большим объемам информации, большей власти. Принадлежность к Коза Ностре наделяет человека теми же преимуществами, что и принадлежность к другим организациям: возможность карьерного роста, осознание собственного статуса, развитие чувства коллективизма, шанс переложить ответственность, моральную и иную, на вышестоящих и т.п. Все перечисленные позиции суть неотъемлемые элементы мафиозного кодекса чести.

Честь также предусматривает искренность по отношению к другим "людям чести" - и, следовательно, провоцирует знаменитую эвфемистическую манеру речи мафиози. Джованни Бруска вспоминал, что, встретившись в Нью-Джерси с американскими мафиози, он был потрясен их болтливостью. В его честь был организован ужин; едва войдя в ресторан, Бруска с изумлением отметил, что все без исключения местные мафиози привели с собой любовниц. Мало того, они открыто обсуждали, кто из собравшихся к какой мафиозной семье принадлежит. "На Сицилии никому из нас и в голову не пришло бы говорить о таких вещах в ресторане. Да и наедине, если уж на то пошло. Все и так знают ровно столько, сколько им нужно знать". По словам Бруски, он настолько растерялся, что извинился и ушел. "Другой подход, - заключил он свои рассуждения о встрече с американцами. - Они живут при свете дня и убивают только в крайнем случае, когда больше некуда деваться. Такой резни, как бывает у нас на Сицилии, им и не снилось".

Обязанность мафиози говорить правду частично призвана обеспечить взаимное доверие, которое, как правило, в дефиците среди преступников. Потребность в доверии также объясняет те статьи кодекса мафии, где говорится о сексе и браке. Новые "посвященные" клянутся не иметь доходов с проституции; переспать с женой другого мафиозо означает подписать себе смертный приговор. Более того, если мафиозо увлекается азартными играми и женщинами и кичится своим богатством, скорее всего его сочтут не заслуживающим доверия и потому вполне заменимым. Тот, кто придерживается правил кодекса, демонстрирует своим соратникам, что на него можно положиться. По той же причине высшее руководство мафии демонстративно "пачкает руки" культуре организации вообще присущ старомодный патриархальный мачизм. К примеру, деловое расписание добропорядочного мафиозо должно включать в себя мужские развлечения - охоту и участие в банкетах.

Честь также включает в себя верность. Членство в "почетной организации" (как именуют мафиози свой синдикат) влечет за собой формирование новых привязанностей, куда более значимых, нежели кровные узы. Честь требует от мафиозо ставить интересы Коза Ностры выше родственных интересов. Энцо Бруска, брат Lo scannacristiani, также работал на мафию, участвовал в убийствах, но так и не стал "человеком чести". Как и подобает, он не задавал вопроса: "Почему?" О деяниях своих родичей - членов Коза Ностры он узнавал из слухов и газетных статей, а потому долгое время и не подозревал, что его отец - босс местного mandamento (района). Иными словами, хотя Энцо Бруска участвовал в операциях и входил в ту же семью, что и "люди чести", он не был посвящен в деятельность Семьи с большой буквы.

Обратное не верно - в том отношении, что босс мафии в полном праве наблюдать за личной жизнью своих подчиненных и вмешиваться в нее. Например, чтобы жениться, мафиозо чаще всего должен получить разрешение у своего капо. Для организации жизненно необходимо, чтобы ее члены выбирали себе партнеров разумно, а в браке вели себя достойно. По правде сказать, у мафиози гораздо больше причин доставлять удовольствие своим женам, нежели у обычных людей: разочарованная браком жена мафиозо способна причинить урон организации в целом - хотя бы через обращение в полицию. Члены Коза Ностры блюдут престиж своих супруг: табу на адюльтер во многом объясняется тем, что, как пояснял судья Фальконе, жены "людей чести" не должны подвергаться унижениям в своей социальной среде. Мафиози часто женятся на сестрах и дочерях других "людей чести" - на женщинах, которые всю жизнь провели в кругу мафии и потому с высокой долей вероятности будут играть скромную подчиненную роль, предназначенную им организацией. Несмотря на свое подчиненное положение, женщины могут помогать мужчинам - это допускается кодексом. Однако они не могут официально вступить в мафию; звание "человек чести" - сугубо мужская привилегия. Тем не менее честь мафиозо повышает престиж его супруги, а "приличное поведение" жены дает мужу дополнительные "баллы" чести.

Судья Фальконе однажды сравнил вступление в мафию с обращением в веру: "Нельзя перестать быть священником. Или мафиозо". Параллели между мафией и религией этим не ограничиваются, в том числе потому, что многие "люди чести" являются верующими. Босс Катании Нитто Санта-паола построил на своей вилле часовенку с алтарем; по словам одного pentito, тот же самый Сантапаола приказал задушить и бросить в колодец четверых юнцов, напавших на его мать. Нынешний "главный босс" Бернардо Провен-цано по прозвищу Трактор общается с подчиненными из тайного логова, посылая им записки; некоторые полиции удалось перехватить. Все они содержат благословения и обращения к небесному покровительству: "Я всей душой желаю быть слугой Господним". Один из боссов, возглавлявших, подобно Lo scannacristian U отряд смерти, молился перед каждой операцией: "Господи, воля Твоя, это они хотят погибнуть, а на мне вины нет!"

Подобные сантименты в известной мере суть проявления терпимости, которую католическая церковь проявляла по отношению к мафии на протяжении многих лет. Церковники нередко воспринимали людей, чье могущество возникло на крови, так, будто они ничем не отличались от прочих, "обыденных" грешников. Церковь не обращала внимания на зловещее влияние мафии, поскольку последняя, как казалось, исповедует те же христианские ценности: почтительность, смирение, уважение к традициям, святость семьи. Более того, церковь охотно принимала подношения из богатств, накопленных нечестным путем. Ей достаточно было видеть в cosche (множественное число от cosca) сообщества верующих, поэтому она доверяла управление благотворительными фондами администраторам с руками по локоть в крови. Среди служителей церкви, как ни чудовищно это прозвучит, были даже убийцы. История взаимоотношений церкви с мафией пестрит подобными эпизодами.

Но дело отнюдь не в том, что мафия, как утверждают некоторые, представляет собой своеобразное ответвление католической церкви. Религия мафиозо не имеет ничего общего с церковью как социальным институтом. На деле тайна религиозности мафии заключается в том, что религия и мафиозный кодекс чести служат одной и той же цели; они выражают одно и то же на разных языках. Религиозность мафии порождает чувства принадлежности, сопричастности и доверия плюс свод гибких правил, опирающихся на церковную лексику, как кодекс чести апеллирует к рыцарским чувствам, пользовавшимся популярностью в тот период, когда мафия только зарождалась.

Как и честь, религия помогает мафиози оправдывать своя действия - перед самими собой, перед другими, перед семьями. Мафиози часто считают, что убивают во имя чего-то большего, нежели деньги и власть; пытаясь определить это большее, они чаще всего употребляют слова "честь" и "Бог", Религия, которую исповедуют мафиози и члены их семей, находится в универсуме мафиозного кодекса чести; крайне сложно установить, где заканчивается искренняя - пускай ошибочная - вера и где начинается циничный обман. Чтобы понять образ мышления мафии, нужно отдавать себе отчет в том, что в сознании каждого члена организации правила чести соседствуют с расчетливостью, ложью и безжалостной жестокостью.

Тем самым "честь" выступает как знак профессиональных достижений, система внутренних ценностей и как тотем, как олицетворение групповой идентичности организации, которая трактует себя как стоящую выше добра и зла. Поэтому честь не имеет ничего общего с сицилийскими традициями рыцарством или католицизмом. Выражается ли она в религиозных терминах или в псевдо-аристократическом наречии, жизнь мафиози определяется кодексом, безоговорочно подчиняющим интересы отдельных членов мафии интересам организации в целом.

Когда все складывается удачно, кодекс внушает мафиози чувство гордости за себя и своих соратников. Мафиозо из Катании Антонино Кальдероне заявил: "Мы - мафиози, все прочие - обыкновенные люди": под этими словами подписался бы любой член мафии. Однако именно по этой причине мафиозо без чести - никто, он - мертвец. Для члена Коза Ностры потерпеть поражение в одной из многочисленных междоусобных стычек и потерять честь - совершенно равнозначные события.

Не удивительно поэтому, что решение нарушить кодекс чести и стать государственным свидетелем оказывает на некоторых мафиози травматическое воздействие. Ведь оно означает отказ от коллектива, разрыв дружеских и семейных уз, попытку примириться с жизнью, основанной на убийствах, - и автоматический смертный приговор. Джованни Бруска утверждал, что ему потребовалось гораздо больше мужества, чтобы принять подобное решение, чем чтобы убивать.

Нино Джое - так звали того мафиозо, который шептал "Ваи!", когда Бруска готовился нажать на кнопку у Капачи. Будучи арестован и помещен в одиночную камеру летом 1993 года, Джое начал ощущать бремя долгих лет, прожитых по правилам Коза Ностры. Он знал, что полиции удалось прослушать часть его разговоров и что в этих разговорах он, сам того не желая, выдал государству других членов организации - то есть невольно нарушил священнейшую из заповедей Коза Ностры. Он чувствовал, как среди его товарищей по заключению нарастает напряжение. Чем тяжелее становилось бремя, тем больше Джое нервничал; он отпустил бороду и перестал следить за своей одеждой. "Людям чести" даже в тюрьме полагается поддерживать достоинство, посему внешний вид Джое лишь усугублял опасения тех, кто окружал его в тюрьме: мафиози боялись, что он сломается и выложит полиции все, что знает. Однако 28 июля 1993 года Джое повесился в камере на шнурках своих теннисок. Для "людей чести" кончать жизнь самоубийством крайне нетипично; посмертная записка Джое может послужить финальным примером того, что значит жить и умирать по кодексу чести:

"Этим вечером я обрету покой и безмятежность, которые утратил лет семнадцать назад (при посвящении в Коза Ностру). Утратив их, я превратился в чудовище и оставался чудовищем до тех пор, пока не взял в руки карандаш, чтобы написать эти строки... Прежде чем уйти, прошу прощения у своей матери и у Господа Бога, потому что их любовь не ведает пределов. Остальной мир - я знаю - никогда меня не простит".

Вопрос, возникающий у историка, который лицезрел эту картину из жизни Коза Ностры, гласит: "Всегда ли так бывает?" Ответ на удивление прост: никто не может сказать наверняка. Pentiti неоднократно давали показания в полиции, но разговор всегда шел о конкретных преступлениях, а не о том, каково это - быть мафиозо. Но те немногие свидетельства, которыми мы располагаем, дают основание считать, что жизнь мафиози так или иначе строится вокруг кодекса чести. В конце концов, не будь его, мафия вряд ли просуществовала бы так долго - более того, могла бы и вовсе не возникнуть.

Глава 1. Возникновение мафии: 1860-1876 гг. Два цвета Сицилии

Палермо стал итальянским городом 7 июня 1860 года, когда, по условиям прекращения огня, две длинные змеи - колонны побежденных - выползли из города и сложились вдвое против собственной длины за городскими стенами в ожидании кораблей, которые должны были переправить их домой, в Неаполь. Отступление неаполитанцев стало кульминацией одного из наиболее известных военных свершений столетия, вершиной патриотического героизма, поразившего Европу. До того дня Сицилией управляли из Неаполя, как частью королевства Бурбонов, охватывавшего почти всю Южную Италию. В мае 1860 года Джузеппе Гарибальди и около 1000 добровольцев - знаменитых краснорубашечников - высадились на острове с целью присоединить его к новообразованному Итальянскому королевству. Под руководством Гарибальди эти патриотичные оборванцы дезориентировали и разгромили куда более многочисленную неаполитанскую армию. Палермо сдался после трех дней ожесточенных уличных боев, причем на протяжении этого времени флот Бурбонов непрерывно бомбардировал город.

После освобождения Палермо Гарибальди повел своих людей, заметно увеличившихся в числе и превратившихся уже в настоящую армию, на восток, к материку. 6 сентября героя приветствовал Неаполь, а в следующем месяце он передал все освобожденные им территории под власть короля Италии. Сам Гарибальди отказался от каких бы то ни было наград и вернулся на свой остров Капрера, имея при себе разве что пончо, немного еды и семена для сада. Проведенный вскоре плебисцит подтвердил, что Сицилия и Южная Италия действительно стали частью Итальянского королевства.

Даже современники считали свершения Гарибальди "эпическими" и "легендарными". Однако эти достижения быстро утратили значимость, превратились в воспоминание - столь напряженными и мучительными оказались взаимоотношения Сицилии с Итальянским королевством. Гористый остров издавна пользовался дурной славой революционного порохового бочонка. Гарибальди преуспел на Сицилии во многом потому, что его интервенция привела к народному восстанию, сокрушившему режим Бурбонов. Как не замедлило выясниться, восстание 1860 года было лишь прелюдией к настоящим неприятностям. Причисление 2,4 миллиона сицилийцев к гражданам Италии обернулось подлинной эпидемией заговоров, грабежей, убийств и сведений счетов.

Королевские министры, по происхождению в основном из Северной Италии, рассчитывали найти себе партнеров среди верхних слоев сицилийского общества, среди тех, кто напоминал им их самих - консервативных землевладельцев, обладающих способностью управлять и имеющих желание осуществлять упорядоченное экономическое развитие. Вместо этого министры, к их неподдельному изумлению, столкнулись с откровенной анархией: революционеры-республиканцы имели тесные контакты с шайками преступников, аристократы и церковники тосковали по режиму Бурбонов или же ратовали за автономию Сицилии, местные политики не брезговали похищениями и убийствами как инструментами борьбы с не менее неразборчивыми в средствах оппонентами. Вдобавок государство объявило всеобщую воинскую обязанность, о которой на Сицилии прежде не слыхивали, а потому встретили в штыки. Многие также считали, как оказалось, что участие в народной революции освобождает их от необходимости платить налоги.

Сицилийцы, пожертвовавшие политическими амбициями во имя революции, возмутились поведением правительства, которое высокомерно, как они полагали, лишило их доступа к власти - а ведь последняя требовалась им для решения проблем острова. В 1862 году сам Гарибальди впал в такое отчаяние от состояния дел в новообразованном королевстве, что вернулся из добровольной отставки и использовал Сицилию как базу для организации нового вторжения на материк. Он стремился освободить Рим, который по-прежнему оставался под властью папы (Рим стал столицей Италии только в 1870 году). Правительственные войска остановили Гарибальди в горах Калабрии, где недавний герой был ранен в пятку.

Итальянское правительство отреагировало на кризис введением на Сицилии чрезвычайного положения, тем самым подав пример на десятилетия вперед. Не желая или будучи не в силах умиротворять Сицилию политически, правительство регулярно прибегало к военной силе: на острове то и дело высаживались экспедиционные корпусы, города подвергались осаде, проводились массовые облавы и аресты - без суда и следствия. Но ситуация нисколько не улучшалась. В 1866 году в Палермо вспыхнул новый бунт, во многом идентичный тому восстанию, которое свергло Бурбонов. Как это было во время атаки Гарибальди в 1860 году, отряды бунтовщиков спустились в город с окрестных холмов. Ходили слухи - не получившие подтверждения - о случаях каннибализма и питья крови; правительство вновь ввело чрезвычайное положение. Бунт 1866 года был подавлен, но только через десять лет, наполненных волнениями и репрессиями, Сицилия привыкла к существованию заодно с прочей Италией. В 1876 году островные политики впервые вошли в состав коалиционного правительства в Риме.

Постоянным контрапунктом к возмущениям на Сицилии между 1866 и 1876 годами оставалось впечатление, которое красоты острова производили на путешественников, зачастивших на Сицилию после присоединения ее к Италии. Все эти путешественники теряли дар речи, когда им открывался вид на Палермо. Один garibaldino, впервые увидевший Палермо с моря, вспоминал, что город выглядел будто воплощение детской сказки. Его стены были окружены поясом оливковых и лимонных рощ, за которыми возвышался амфитеатр окрестных холмов и гор. Суровое очарование заключалось и в городской планировке: две главные улицы Палермо шли перпендикулярно друг другу и пересекались у Кватро Канти "четырех углов"- площади семнадцатого века. На каждом из углов Кватро Канти возвышался ансамбль балконов, карнизов и ниш, символизировавший четыре городских квартала.

Несмотря на урон, причиненный бомбардировкой с моря, Палермо в 1860-е годы предлагал местным жителям и приезжим многочисленные развлечения: самым главным из них, пожалуй, считалась прогулка по знаменитой морской набережной - Марине. На протяжении бесконечно длинного лета, едва спадала невыносимая дневная жара, благородные горожане отправлялись на прибрежные прогулки в свете луны и вдыхали ароматы цветущих деревьев - или же поедали мороженое и шербет, совершая променад под мелодии известных опер в исполнении городского оркестра.

На узких извилистых улочках вдалеке от главных улиц и от Марины аристократическим дворцам приходилось тесниться по соседству с рынками, мастерскими ремесленников, складами и почти двумястами (точнее, 194) богоугодными обителями. В начале 1860-х годов приезжие не уставали отмечать количество монахов и монахинь на городских улицах. Также Палермо казался своего рода каменным палимпсестом культуры, уходящей в глубь времен на многие сотни лет. Подобно острову в целом город изобиловал монументами, оставшимися после многочисленных захватчиков. Начиная с древних греков каждая средиземноморская держава, от Рима до королевства Бурбонов, стремилась подчинить Сицилию себе. На многих остров производил впечатление собрания диковинок: греческие амфитеатры и храмы, римские виллы, арабские мечети и сады, норманнские соборы, дворцы эпохи Возрождения, церкви в стиле барокко...

Сицилия воспринималась в двух цветах. Когда-то она была житницей Древнего Рима. На протяжении столетий пшеница колосилась на бескрайних полях, золотя окружающие холмы. Другой цвет был менее "возрастным". Арабы, завоевавшие Сицилию в девятом веке, принесли с собой новую технологию орошения земель; при них остров покрылся цитрусовыми рощами, наделившими северное и восточное побережья сенью темно-зеленой листвы.

Именно в неспокойные 1860-е годы итальянская правящая верхушка впервые услышала о сицилийской мафии. Поскольку никому не было известно, что это такое на самом деле, люди, писавшие о мафии, заключали, что она - рудимент, наследие Средних веков, этакое свидетельство столетий дурного правления чужеземцев, благодаря которому остров пребывал в отсталом состоянии. Соответственно истоки мафии пытались обнаружить в пшеничном золоте холмов, среди древних поместий, где выращивали пшеницу. Несмотря на свою дикую красоту, внутренняя часть Сицилии была наглядной метафорой всего, что Италия стремилась изжить и оставить позади. В огромных поместьях трудились сотни голодных крестьян, которых эксплуатировали жестокие помещики. Многие итальянцы видели в мафии олицетворение сицилийской отсталости и бедности и надеялись, что мафия исчезнет сама собой, как только Сицилия вынырнет из пучины изоляции и нагонит историческое время. Некий оптимист даже утверждал, что мафия исчезнет "с первым свистком локомотива". Эта вера в древность мафии никогда не иссякала окончательно - во многом потому, что "люди чести" ее поддерживали. Томмазо Бушетта искренне полагал, что мафия зародилась в Средние века как движение сопротивления французским оккупантам.

Однако на самом деле мафия не может похвастаться столь почтенным возрастом. Она зародилась приблизительно в то время, когда о ней впервые услышали гневливые итальянские правительственные чиновники. Мафия и новообразованное государство родились вместе. Между прочим, известность, которую получило слово "мафия", представляет собой весьма любопытный факт; итальянское правительство, озаботившееся этим словом и тем, что за ним стояло, сыграло существенную роль в его распространении.

Как и подобает, пожалуй, преступному гению мафии, ее происхождение невозможно свести к какой-либо одной истории - приходится анализировать сразу несколько. Изучение этих историй и сопоставление их требует определенной хронологической сноровки, если не сказать - изворотливости: нам придется перемещаться то вперед, то назад в неспокойном десятилетии 1866-1876 гг. и даже совершить короткое путешествие на пятьдесят лет в прошлое, а также прислушаться к показаниям людей, бывших свидетелями и соучастниками зарождения мафии.

Лучше всего начать не со слова "мафия" - по причинам, которые непременно выяснятся, - ас дел ранней мафии и с мест, где она начинала свою деятельность. Ведь если мафия не может претендовать на древность, значит, покрытые пшеничным золотом холмы внутренней Сицилии отнюдь не являются местом ее рождения. Мафия возникла в той области, которая до сих пор представляет собой сердце острова, в которой сосредоточены сицилийские богатства, - на темно-зеленом побережье, среди современного капиталистического импортно-экспортного бизнеса, в идиллических апельсиновых и лимонных рощах на окраинах Палермо.

Доктор Галати и лимонная роща

Мафия оттачивала свои методы в период быстрого роста производства и сбыта цитрусовых. Сицилийские лимоны приобрели товарную ценность в конце 1700-х годов. Бум продажи этих удлиненных желтых плодов в середине девятнадцатого столетия привел к разрастанию темно-зеленого пояса Сицилии. Значительную роль в этом буме сыграла Британская империя. С 1795 года на Королевском флоте лимоны использовались как средство для предотвращения цинги. Кроме лимонов, англичане импортировали бергамот: его масло добавлялось к чаю "Эрл грей"; коммерческое производство началось в 1840-х годах.

Сицилийские апельсины и лимоны поставлялись в Нью-Йорк и Лондон уже в те времена, когда во внутренней Сицилии об этих плодах знали только понаслышке. В 1834 году экспорт цитрусовых с острова составил 400 000 ящиков; к 1850 году ящиков насчитывалось уже 750 000. В середине 1880-х годов в Нью-Йорк ежегодно доставлялось 2,5 миллиона ящиков с итальянскими цитрусовыми, и большая часть плодов шла из Палермо. В 1860 году - в год похода Гарибальди - было подсчитано, что сицилийские лимонные плантации являются самым прибыльным сельскохозяйственным угодьем в Европе и превосходят по этому показателю даже фруктовые сады вокруг Парижа. В 1876 году разведение цитрусовых давало на гектар в среднем в шестьдесят раз больше прибыли, нежели любой другой участок земли на острове.

В девятнадцатом столетии плантации цитрусовых были вполне современными предприятиями, требовавшими значительных первоначальных инвестиций. Землю следовало расчистить от камней, устроить террасы, возвести склады, проложить дороги, построить стены для защиты урожая от ветра и от воров, выкопать оросительные каналы, установить шлюзы и так далее. Чтобы деревья начали плодоносить, требовалось подождать около восьми лет после посадки. На прибыль же можно было рассчитывать лишь еще несколько лет спустя.

Так что уровень первоначальных затрат был весьма высок; кроме того, лимонные деревья оказались крайне уязвимыми. Достаточно было непродолжительного перебоя с подачей воды, чтобы плантация погибла. Существовала и постоянная угроза вандализма, направленного как на плоды, так и на сами деревья. Именно это сочетание уязвимости и прибыльности создало питательную среду для развития практики мафиозного "покровительства".

Хотя лимонные плантации существовали и существуют по сей день во многих прибрежных районах Сицилии, мафия вплоть до сравнительно недавних пор оставалась почти исключительно западносицилийским феноменом. Она возникла в ближайших окрестностях Палермо. В 1861 году, когда в городе насчитывалось почти 200 000 жителей, Палермо был политическим, юридическим и банковским центром западной Сицилии. Среди местных ростовщиков и торговцев недвижимостью ходило больше денег, чем где бы то ни было еще на острове. Палермо был центром оптовой и розничной торговли и крупным портом. Именно здесь продавались, покупались и сдавались в аренду земельные угодья как по соседству с городом, так и в других областях. Кроме того, Палермо устанавливал для Сицилии правила политической игры. Иными словами, мафия родилась не из бедности и островного уединения, но из богатства и власти.

Лимонные рощи в окрестностях Палермо стали антуражем для истории первой жертвы мафии, удостоившейся детального описания своих невзгод. Этой жертвой был уважаемый врач Гаспаре Галати. Почти все, что известно о нем как о человеке - и человеке весьма мужественном, - почерпнуто из показаний, которые он впоследствии давал властям, подтвердившим со временем достоверность сообщенных им подробностей.

В 1872 году доктор Галати от имени своих дочерей и их тетки по материнской линии вступил во владение наследством, жемчужиной которого была фондо Риелла - "садик", то есть плантация лимонов и мандаринов площадью в четыре гектара в Маласпине, в пятнадцати минутах ходьбы от границы Палермо. Эта плантация считалась образцовым предприятием: деревья орошались при помощи современного парового насоса мощностью в три лошадиных силы, для управления насосом требовался специально обученный человек. Однако, вступая во владение имуществом, Гаспаре Галати отчетливо сознавал, что крупные вложения в бизнес находятся под угрозой.

Прежний владелец фондо Риелла, шурин доктора Галати, умер от сердечного приступа, последовавшего в результате серии угрожающих писем. За два месяца до смерти он узнал от человека, управлявшего насосом, что письма посылал смотритель плантации Бенедетто Каролло, надиктовывавший тексты своему сообщнику, умевшему писать и читать. Каролло не имел образования, зато прекрасно умел считать: по показаниям Галати, смотритель вел себя так, будто плантация принадлежала ему, не скрывал, что получает 20-25 процентов от стоимости продукции, и даже крал уголь, предназначавшийся для парового насоса. Больше всего шурина доктора Галати беспокоило то обстоятельство, что Каролло не просто воровал: похоже, он неплохо разбирался в производстве цитрусовых и намеревался уничтожить фондо Риелла.

Между сицилийскими рощами, в которых росли лимоны, и лавками и магазинами в Северной Европе и в Америке, где люди покупали эти плоды, выстраивались длинные цепочки из торговых агентов, оптовиков, упаковщиков и транспортников. Бизнес строился на бесчисленных финансовых спекуляциях, причем деньги вступали в действие, пока плоды еще созревали на деревьях; в качестве страховочной меры перед скудным урожаем и чтобы возместить высокие первоначальные вложения, владельцы плантаций, как правило, продавали лимоны задолго до того, как наставала пора снимать урожай.

На фондо Риелла шурин доктора Галати следовал установленной практике. Однако в начале 1870-х годов брокеры, купившие у него урожай плантации, неожиданно обнаружили, что лимоны и мандарины исчезают прямо с деревьев. Фондо Риелла быстро приобрела крайне сомнительную деловую репутацию. Практически не было сомнений в том, что за исчезновением плодов стоит смотритель Каролло и что цель этого предприимчивого молодого человека заключается в сбивании цены на плантацию и последующем приобретении оной в собственность.

Вступив во владение фондо Риелла после смерти шурина, доктор Галати решил избавить себя от неприятностей и сдать плантацию в аренду. Но у Каролло были другие планы. Потенциальные арендаторы выслушивали от него вполне откровенные слова: "Клянусь кровью Христовой, этот сад никогда не будет сдан или продан". Это переполнило чашу терпения Галати: он выгнал Каролло и дал объявление о том, что ищет нового смотрителя.

Вскоре ему пришлось узнать, как молодой Каролло отнесся к тому, что у него, по его собственным словам, "отобрали законный кусок хлеба". Как ни удивительно, несколько ближайших друзей доктора Галати (людей, не имевших ни малейшего отношения к плодовому бизнесу) настойчиво стали советовать ему вернуть Каролло. Впрочем, доктор не собирался следовать совету.

Около 10 утра 2 июля 1874 года человек, которого доктор Галати нанял в качестве замены Каролло на должности смотрителя фондо Риелла, был застрелен: ему несколько раз выстрелили в спину, когда он шел по узкой тропинке среди деревьев. Стреляли из-за каменной изгороди в соседней роще - практика, к которой часто прибегала мафия на раннем этапе своего существования. Жертва скончалась в больнице Палермо несколько часов спустя.

Сын доктора Галати отправился в местный полицейский участок, чтобы изложить теорию относительно причастности Каролло к этому убийству. Полицейский инспектор проигнорировал его слова и арестовал двух мужчин, случайно проходивших мимо плантации. Позднее их отпустили, поскольку никаких доказательств их вины, естественно, найти не удалось.

Несмотря на столь обескураживающие события, доктор Галати нанял нового смотрителя. Вскоре в его дом подбросили несколько писем, в которых говорилось, что он поступил неверно, уволив "человека чести", то есть Каролло, и наняв "презренного шпиона". Также в письмах грозили, что если Галати не одумается и не вернет Каролло, ему грозит та же участь, что и прежнему смотрителю, - разве что "более варварская по манере". Спустя год, выяснив, с чем именно он столкнулся, доктор Галати так истолковал мафиозную терминологию: "На языке мафии вор и убийца - человек чести, а жертва - презренный шпион".

Доктор пришел с этими письмами - их было семь - в полицию. Ему пообещали, что арестуют и самого Каролло, и его сообщников, среди которых был и приемный сын бывшего смотрителя. Впрочем, инспектор - тот самый, который ранее ухватился за ложный след - не торопился выполнять обещание. Прошло три недели, прежде чем он сподобился арестовать Каролло и его приемного сына, продержал их в участке два часа и выпустил на том основании, что они никак не замешаны в преступлении. Галати проникся уверенностью, что инспектор связан с преступниками.

Чем дольше он сражался за имущество, которым управлял, тем отчетливее становилась в сознании доктора Галати картина действий местной мафии. Cosca базировалась в соседней деревне Удиторе и прикрывалась вывеской религиозной организации. В этой деревне имелось небольшое христианское братство "Терциарии святого Франциска Ассизского", которое возглавлял священник, бывший монах-капуцин, известный под именем отца Росарио; терциарии провозглашали своими задачами приверженность милосердию и помощь церкви. Отец Росарио, который при Бурбонах был полицейским осведомителем, также являлся тюремным капелланом и пользовался своим положением, чтобы передавать записки с воли в тюрьму и из тюрьмы на волю.

Но главарем банды был отнюдь не он. Председателем братства терциариев и боссом мафии в Удиторе был Антонино Джаммона. Родился он в крайне бедной крестьянской семье и начал карьеру с батрацкого труда. Революция, сопровождавшая интеграцию Сицилии в Итальянское королевство, позволила Джаммоне обзавестись достатком и влиянием. Восстания 1848 и 1860 годов дали ему возможность показать собственную удаль и заиметь влиятельных друзей. К 1875 году, когда ему исполнилось пятьдесят пять, он стал вполне состоятельным человеком; по сообщению шефа полиции Палермо, стоимость имущества Джаммоны составляла около 150 ООО лир. Его подозревали в расправе с несколькими беглецами от правосудия, которых он сперва приютил. Как считала полиция, их смерти были связаны с тем, что они начали подворовывать с местных предприятий, находившихся под покровительством Джаммоны. Также было известно, что Джаммона получил крупную сумму денег и некое таинственное задание от знакомого преступника из-под Корлеоне, бежавшего в Соединенные Штаты от преследования полиции.

Доктор Галати описывал Антонино Джаммону как "молчаливого, напыщенного и осторожного". Есть все основания поверить этой характеристике, поскольку эти двое прекрасно знали друг друга: несколько членов семейства Джаммоны были клиентами доктора Галати, причем последнему как-то довелось извлечь из бедра брата Антонино две мушкетных пули.

Мафия Удиторе занималась тем, что "покровительствовала" местным лимонным плантациям. Они заставляли землевладельцев принимать своих людей в качестве смотрителей, сторожей или брокеров. Контакты мафии с возчиками, оптовиками и портовыми грузчиками могли обернуться либо гибелью урожая, либо благополучной его доставкой на рынок; прибегая в случае необходимости к насилию, мафиози основывали миниатюрные картели и монополии. Завладев тем или иным fondo, мафия забирала столько, сколько считала нужным, - либо в качестве пресловутого "налога" за покровительство, либо чтобы перекупить предприятие, предварительно сбив на него цену до минимума. Причина бедствий доктора Галати заключалась не в том, что его почему-то невзлюбил Джаммона; нет, последний просто-напросто вознамерился подчинить себе все цитрусовые плантации в окрестностях Удиторе.

Убедившись, что влияние мафии распространяется и на местную полицию, доктор Галати решил обратиться со своими подозрениями прямо в следственную магистратуру. Решение окрепло после того, как полиция вернула ему лишь шесть из семи писем с угрозами: последнее, наиболее откровенное, "потерялось". От магистрата доктор Галати узнал, что подобная "некомпетентность" достаточно характерна для местного полицейского участка.

В доме тем временем появились новые подметные письма: доктору Галати давали неделю на то, чтобы уволить смотрителя и заменить его "человеком чести". Однако Галати был окрылен первым положительным результатом своей борьбы - полицейского инспектора, которого он подозревал в связях с мафией, отправили в отставку. Кроме того, доктор рассудил, что мафия не пойдет на убийство человека, занимающего в обществе столь высокое положение, как он, и потому проигнорировал ультиматум. Едва миновал указанный в письме срок, новый смотритель был расстрелян при свете дня в январе 1875 года. По подозрению в убийстве арестовали Бенедетто Каролло и двух других бывших работников fondo.

Это нападение нежданно принесло удачу. Прежде чем потерять сознание в больнице, пострадавший опознал своих убийц. Поначалу он никак не реагировал на вопросы полицейских. Но когда лихорадка усилилась и смерть подступила вплотную, он попросил позвать следователя и заявил под присягой: в него стреляли именно те трое, которых арестовала полиция.

Ободренный магистратом, доктор Галати лично выхаживал раненого и не отходил от него ни днем, ни ночью. Сам он не покидал дома без револьвера, а жену и дочерей не выпускал на улицу. Письма с угрозами не прекращались, обстановка в семье становилась все более нервной. Доктору Галати писали, что его самого, а также жену и дочерей зарежут - быть может, когда они будут возвращаться из театра: шантажисты знали, что доктор имеет сезонный абонемент. Доктор выяснил, что агент мафии есть и в магистратуре, поскольку мафиози намекнули, что имеют доступ к его показаниям, Тем не менее в последних подметных письмах сквозило отчаяние. Доктор Галати позволил себе надеяться, что на суде с участием свидетеля, готового давать показания, Бенедетто Каролло наконец-то не сумеет вывернуться.

И тут раненый смотритель, которого выхаживал доктор, взял дело в свои руки. Едва встав с больничной койки, он отправился к Антонино Джаммоне и договорился о перемирии. Джаммона организовал в честь этого события торжественный ужин, после которого свидетель переменил показания - и обвинения против Каролло рассыпались.

Не попрощавшись ни с родственниками, ни с друзьями, доктор Галати вместе с семьей бежал в Неаполь; он пожертвовал и собственностью, и клиентами, список которых неуклонно пополнялся на протяжении четверти века. После своего бегства он отправил в августе 1875 года в Рим памятную записку министру внутренних дел. В этой записке говорилось, что в Удиторе проживает от силы 800 душ, однако лишь в 1874 году в деревне произошло двадцать три убийства - причем среди жертв были две женщины и двое детей, а еще десять человек получили серьезные увечья. Ни одно из преступлений не было раскрыто. Война за контроль над цитрусовыми плантациями велась при полном попустительстве полиции.

Министр внутренних дел приказал шефу полиции Палермо выяснить ситуацию на месте. Расследование дела Галати поручили молодому дееспособному офицеру. Тот вскоре выяснил, что второй смотритель плантации, подобно своему погибшему предшественнику, был весьма примечательной личностью. Вероятно, доктор Галати не знал этого (или не хотел признавать), но факты указывали на то, что оба нанятых им смотрителя состояли в близких отношениях с мафией. Походило на то, что доктор оказался втянутым в войну соперничающих мафиозных cosche.

Мафия Удиторе отреагировала на новое расследование привлечением влиятельных людей. Бенедетто Каролло обратился за разрешением устроить на фондо Риелла охоту; его партнером по развлечению выступал судья из апелляционного суда Палермо. Антонино Джаммону поддержали многие землевладельцы и политики. Адвокаты подготовили документ, гласивший, что Джаммону и его сына преследуют только потому, что они "живут на собственные средства и не позволяют никому грабить себя". В конце концов властям пришлось отказаться от расследования, разве что полиция продолжала вести наблюдение за Удиторе.

По всей видимости, невзгоды доктора Галати были связаны не только и не столько с действиями шайки преступников, во многом они проистекали из того обстоятельства, что доктор не мог, как обнаружилось, доверять ни полиции, ни магистратуре, ни соседям-землевладельцам. История доктора Галати раскрывает нам еще одну особенность мафии. Как станет очевидно чуть позже, возникновение мафии тесно связано с возникновением ненадежного государства - государства Италия.

"Покровительство"-вымогательство, убийства, стремление контролировать территорию, соперничество и сотрудничество преступных шаек, даже своеобразный намек на "кодекс чести" - все это можно найти на страницах воспоминаний доктора Галати, из которых следует, что многие практики мафии использовались еще в 1870-е годы на лимонных плантациях близ Палермо. Вдобавок в воспоминаниях доктора содержатся сведения о важнейшем элементе мафиозной действительности - ритуале посвящения в мафиози.

Ритуал посвящения

Хотя полиции и не удалось на основании меморандума доктора Галати о его трагических взаимоотношениях с cosca Антонино Джаммоны привлечь к суду мафиози из Удиторе, само расследование позволило отчасти пролить свет на то обстоятельство, что мафия представляет собой тайное братство, скрепленное кровавой клятвой. Как следует из полицейских материалов, люди Антонино Джаммоны при посвящении в члены братства проходили практически через тот же самый обряд, которого мафиози придерживаются и по сей день.

Отправив в 1875 году свой меморандум министру внутренних дел, доктор Гаспаре Галати заинтриговал министра, и тот запросил отчет у шефа полиции Палермо. В своем отчете полицейский комиссар впервые описал ритуал посвящения в члены мафии. На источник информации в данном случае вполне можно было положиться: как явствовало из записки доктора Галати, полицейские поддерживали достаточно близкие, чтобы не сказать теплые, контакты с мафией едва ли не с самого ее возникновения.

Согласно отчету комиссара в мафии 1870-х годов всякому кандидату на вступление в ряды "людей чести" предстояло пройти собеседование с боссами и их ближайшими помощниками. Кто-либо из присутствовавших затем делал надрез на руке кандидата и предлагал тому окропить своей кровью святой образ. Кандидат одновременно приносил клятву верности и сжигал образ, пепел которого развеивали, что символизировало уничтожение предателей.

Специальный правительственный посланник на пути в Сицилию телеграфировал шефу полиции Палермо от имени министра: "Примите наши поздравления! Какое обширное поле для дальнейшего расследования!" Вне сомнения, этот чиновник несказанно удивился бы, доведись ему узнать, что поле оставалось не менее обширным и в мае 1976 года, когда "состоялся" Джованни Lo scannachristiani Бруска. (Сам Бруска в своих показаниях употребил итальянское слово "combinato", которое можно перевести и как "был посвящен", и как "причислен к группе".) Обряд, через который прошел Бруска, весьма показателен в сравнении с ритуалом 1875 года; сопоставление этих двух обрядов позволяет понять, почему мафия с самого начала приобрела статус тайного общества.

Человек, которому со временем предстояло взорвать судью Фальконе, был посвящен в члены мафии в девятнадцать лет. То обстоятельство, что его отец был местным мафиозным боссом, существенно облегчило задачу Бруски, тем более что свое первое убийство он успел совершить еще до посвящения. Однажды его пригласили в загородный особняк, где должен был состояться очередной из регулярно проводимых мафиозных банкетов. На вечере присутствовали многие "люди чести", в том числе "супербосс" Коротышка Тони Риина, которого молодой Бруска уже называл padrino (крестным отцом). Некоторые принялись расспрашивать юношу: "Как ты относишься к убийствам? Сможешь ли совершить преступление?" Это показалось ему немного странным: он уже убивал, а тут его спрашивают, как он относится к убийствам. Он и не подозревал, что обряд посвящения начался.

В какой-то момент все присутствовавшие укрылись в одной из комнат, а Бруска остался в одиночестве. Потом его позвали; он увидел, что его отец куда-то ушел, а прочие сидят за большим круглым столом, на котором разложены пистолет, кинжал и святой образ (посредине столешницы). Мафиози принялись забрасывать Бруску вопросами: "Если угодишь в тюрьму, сохранишь ли ты верность, не предашь ли нас?" - "Хочешь ли ты стать членом ассоциации, известной как Коза Ностра?" Поначалу Бруска растерялся, но быстро обрел уверенность.

- Мне нравятся мои товарищи, - заявил он. - И мне нравится убивать.

Один из "людей чести" уколол кинжалом его палец; Бруска размазал кровь по святому образу, который затем взял в сложенные чашечкой ладони, а "крестный отец" Риина лично поджег бумагу и произнес следующие слова: "Если предашь Коза Ностру, твоя плоть сгорит, как этот образ", после чего накрыл своей ладонью ладони Бруски, чтобы тот не выронил горящую бумагу.

Среди многочисленных правил организации, в члены которой Риина посвятил в тот день Джованни Бруску, имелось и знаменитое "положение о представлении". "Людям чести" возбраняется представляться как мафиози, даже своим коллегам. Согласно правилу необходим третий, который, представляя друг другу двоих мафиози, скажет: "Это наш друг" или "Вы двое из той же компании, что и я". Именно последнюю фразу произнес Риина в день посвящения Бруски, когда его отец вернулся в комнату и сын был "представлен" Бруске - старшему как "человек чести".

"Положение о представлении", описанное Бруской, демонстрирует любопытные отличия от ритуала, изложенного в отчете шефа полиции Палермо в 1875 году. За сто лет до того как Бруска "состоялся", мафиози пользовались куда более сложной системой опознавания, что подтверждается, например, этим шифрованным диалогом по поводу зубной боли. А.: Кровь Христова! У меня болит зуб! (Указывает на один из верхних резцов.) Б.: У меня тоже. А.: Когда твой разболелся? Б.: В день Благовещения. А.: А где ты был? Б.: В Пассо Ди Ригано. А.: И кто там был еще? Б.: Добрые люди. А.: Какие?

Б.: Первый - Антонино Джаммона. Второй - Альфонсо Спатола. И так далее. А.: И что они с тобой сделали?

Б.: Они бросили жребий, и Альфонсо Спатола выиграл. Потом он взял образ, раскрасил его моей кровью, вложил мне в руку и поджег. А пепел развеял по воздуху. А.: Кому они велели поклоняться? Б.: Солнцу и луне. А.: И кто твой бог? Б.: "Воздух". А.: Чьему королевству ты принадлежишь? Б.: Указательного пальца.

Пассо Ди Ригано называлась деревушка в окрестностях Палермо. "Солнце", "луна", "воздух" и "указательный палец" - очевидно, обозначения мафиозных семейств, в члены которых оказался посвящен мафиозо Б.

Оригинальная церемония знакомства более громоздка и менее надежна, нежели та, к которой приобщился Джованни Бруска. (Начнем с того, что непонятно, кто из двоих мафиози должен спрашивать, а кто - отвечать.) Тем не менее этот диковинный диалог подтверждает очевидное и крайне значимое обстоятельство: уже ранняя мафия была организацией столь обширной, что ее члены далеко не всегда знали друг друга. Еще в конце девятнадцатого столетия слово "мафия" перестало быть эпитетом разрозненных преступных шаек и превратилось в название криминальной сети.

Ритуал посвящения более, чем какая-либо другая из мафиозных церемоний, подтверждает широко распространенное убеждение в древности мафии. В реальности этот ритуал настолько же современен, насколько современна сама организация. По всей видимости, ритуал был позаимствован мафиози у масонов. Масонские общества, "импортированные" на Сицилию из Франции через Неаполь около 1820 года, быстро приобрели популярность у зажиточных противников режима Бурбонов. В этих обществах, разумеется, существовали обряды посвящения, а в некоторых помещениях для встреч собравшимся показывали окровавленные кинжалы - предостережение потенциальным изменникам. Масонская секта карбонариев "угольщиков" ставила своей целью патриотическую революцию. На Сицилии эти общества постепенно превратились в политические фракции и в преступные шайки: в официальном полицейском отчете 1830 года сообщается, что кружок карбонариев замешан в мошенничестве с правительственными контрактами.

Превращение в единую тайную ассоциацию с использованием масонских ритуалов сулило мафии множество преимуществ. Зловещая церемония посвящения и "конституция", первый пункт которой требовал смерти предателей, служили укреплению доверия, поскольку заставляли преступников, обычно предававших друг друга не раздумывая, задуматься о цене предательства. Тем самым значительно снижался риск оказания "покровительства". Вдобавок ритуал способствовал удержанию в узде наиболее амбициозных и агрессивных членов организации. Кроме того, ассоциация предлагала взаимные гарантии соседствующим бандам, что позволяло каждой cosca действовать, не опасаясь удара в спину. Преступники, не состоявшие в организации, отныне вынуждены были согласовывать свои действия с мафией - иначе им грозило противодействие целой криминальной сети. Многие подпольные операции, например угон и контрабанда скота, требовали не только перемещения по территориям, подвластным другим шайкам, но и обзаведения надежными деловыми партнерами на всем пути следования контрабандного "груза". Членство в мафии автоматически предоставляло все необходимые гарантии сторонам, вовлеченным в эти операции.

К тому времени, когда министр внутренних дел в 1875 году узнал о противостоянии доктора Галати и удиторской cosca, история возникновения мафии практически завершилась. Однако по-прежнему неясно, откуда взялась мафия. Нам понадобится разузнать многое о "молчаливом, напыщенном и осторожном" Антонино Джаммоне, а чтобы изучить его прошлое, мы должны перенестись на десятилетие назад от событий в фондо Риелла.

Барон Турризи Колонна и "секта"

В начале лета 1863 года - через три года после похода Гарибальди - сицилийский аристократ, которому вскоре предстояло написать первую книгу по истории мафии, оказался целью хорошо спланированной попытки убийства. Николо Турризи Колонна, барон Буонвичино, возвращался как-то вечером в Палермо из одного из своих поместий. Дорога, которой он ехал, вела через лимонные плантации в зажиточном районе сразу за городскими стенами. На участке между деревнями Ноче и Оливуцца пятеро людей открыли стрельбу по экипажу барона; сначала они убили лошадей, а потом перенесли огонь на пассажира. Турризи Колонна и его кучер выхватили револьверы и стали стрелять в ответ, одновременно высматривая, где бы укрыться. Стрельба привлекла внимание одного из смотрителей плантации Колонны. Он выстрелил из дробовика - и из кустов на обочине дороги донесся крик. Несостоявшиеся убийцы после этого бросились прочь, прихватив с собой раненого товарища.

Через год после нападения Турризи Колонна опубликовал книгу под заглавием "Общественная безопасность на Сицилии". Это была первая из множества книг, опубликованных после объединения Италии, в которой анализировался феномен сицилийской мафии, исследовались связанные с нею мифы и противоречивые свидетельства. Благодаря расследованию судьи Фальконе нынешние историки имеют возможность установить, кому из ранних исследователей мафии можно верить, а кто не заслуживает доверия. Турризи Колонна принадлежит к первым; его книга представляет собой надежный и изобилующий любопытными подробностями источник.

Отчасти то обстоятельство, что Турризи Колонна оказался столь хорошим свидетелем, объясняется его социальным статусом и той ролью, которую ему привелось сыграть в драматических событиях 1860-х годов. Всей Сицилии он был известен как убежденный патриот. В 1860 году, когда он возглавлял национальную гвардию Палермо, именно усилия барона во многом не дали революции перерасти в анархию. К моменту выхода книги он уже являлся членом итальянского парламента. Много позже, в 1880-х годах, Турризи Колонна дважды становился мэром Палермо. Даже сегодня его помнят: в Палаццо делле Акуиле, здании городского совета Палермо, находится мраморный бюст барона. Суровые черты лица смягчает бородка, из тех, что кажутся приклеенными к подбородку и выдают принадлежность к патрициям на государственной службе гораздо более явно, чем ряд медалей на груди.

Турризи Колонна обладал хладнокровием, вполне соответствовавшим его статусу. В 1864 году, когда он писал свой памфлет, закон и порядок были темой непрестанных политических дебатов. Правительство пыталось доказать, что оппозиция злоумышляет против новообразованного итальянского государства и сама провоцирует общественные беспорядки. Представители оппозиции утверждали, что государство преувеличивает масштабы "кризиса законности", дабы обвинить оппозиционеров в преступлениях против общества. Турризи Колонна придерживался позиции, которая могла удовлетворить оба лагеря: он указывал, что организованная преступность на Сицилии являет собой реальную силу на протяжении многих лет, однако новые драконовские меры правительства способны лишь усугубить ситуацию.

Исследование Турризи Колонны строилось на трезвом взгляде: он писал, что газеты пестрят сообщениями о кражах, грабежах и убийствах, но это лишь малая толика преступлений, совершаемых в Палермо и его окрестностях, поскольку существующая проблема выходит за рамки привычного "разгула беззакония":

"Хватит обманывать себя. На Сицилии имеется воровская секта, подчинившая себе весь остров... Эта секта покровительствует всем, кто живет в сельской местности, от арендаторов до пастухов, и сама пользуется их покровительством. Она помогает торговцам и получает поддержку от них. Полиции секта не боится (или почти не боится), потому что члены секты уверены - им не составит труда ускользнуть от любого преследования. Суды секту также не пугают: она гордится тем, что доказательств для суда в достаточном количестве, как правило, не находится, потому что секта умеет убеждать свидетелей".

Эта секта, по мнению Турризи Колонны, существовала около двадцати лет. В каждой области она набирает новых членов среди наиболее толковых крестьян, среди смотрителей, охраняющих плантации за пределами Палермо, среди сотен контрабандистов, которые доставляют зерно и другие налогооблагаемые товары, минуя таможню - важнейший источник средств для городского бюджета. Члены секты пользуются особыми знаками, чтобы узнавать друг друга, когда они перегоняют украденный скот на городские бойни. Некоторые члены секты специализируются на угоне скота, другие - на удалении хозяйских клейм и перегоне животных, третьи - на забое. Кое-где секта укоренилась настолько глубоко, что пользуется политической поддержкой бесчестных фракций, заправляющих местными советами, и потому способна запугать любого человека, вне зависимости от его положения в обществе. Даже отдельные добропорядочные люди вынуждены вступать в секту в надежде, что это позволит им жить в достатке и покое.

Ведомая ненавистью к жестокому и развращенному режиму Бурбонов и его полицейскому аппарату секта в 1848 и 1860 годах предложила свои услуги революции. Подобно многим "людям насилия", члены секты заинтересовались революцией потому, что она давала возможность распахнуть ворота тюрем, сжечь полицейские записи и в суматохе перебить полицейских информаторов. Революционное правительство, как надеялась секта, должно объявить амнистию для тех, кого "преследовал" павший режим; оно также должно объявить набор в ополчение и дать работу героям сражений с силами старого порядка. Однако революция 1860 года не оправдала чаяний секты, а суровая реакция нового итальянского правительства на волну преступности на острове заставила секту пересмотреть свое отношение к власти.

Спустя всего четыре месяца после публикации памфлета Турризи Колонны секта приобрела свое громкое имя: именно тогда было впервые записано слово "мафия". С учетом тех сведений, которыми мы располагаем сегодня, текст Турризи Колонны кажется удивительно знакомым. Барон упоминает "постановочные суды", столь хорошо известные по позднейшим мафиозным процессам: члены секты собирались решать судьбы тех, кто нарушил правила, - и чаще всего выносили нарушителям смертные приговоры. Турризи Колонна также описывает код молчания, причем в выражениях, которые удивительно созвучны нашим сегодняшним познаниям.

"Правила этой злонамеренной секты гласят, что любой гражданин, который подходит к carabineri (военная полиция) и заговаривает с ними или всего лишь обменивается приветствиями, есть злодей, подлежащий смерти. Такой человек повинен в ужасном преступлении против "смирения".

"Смирение" означает уважение к правилам секты и верность ее уставу. Никому не дозволено совершать поступки, напрямую или косвенно затрагивающие интересы других членов секты. Всем и каждому возбраняется оказывать какое-либо содействие полиции или суду в расследовании каких бы то ни было преступлений".

Смирение- umilita по-итальянски, umirta на наречии Сицилии - слово, которым изобилует текст барона. Ныне считается, что именно от этого слова произошло знаменитое omerta. Омерта - мафиозный кодекс чести, обязательство не вступать в сотрудничество с полицией, нерушимое для всех, кто принадлежит к сфере интересов мафии. По всей видимости, первоначально omerta была кодексом подчинения.

Турризи Колонна советовал правительству не отвечать на деяния секты мерами "виселиц и дыб". Вместо этого он предлагал комплекс хорошо продуманных реформ полицейского надзора, которые, по его мнению, способны изменить поведение сицилийцев и даровать им "второе, гражданское крещение". Трезвомыслие, мудрость и искренность, выказанные Турризи Колонной в описании секты, сопоставимы с его аристократической сдержанностью. Он был слишком скромен, чтобы упомянуть о неудачной попытке убийства, предпринятой лишь год назад; в конце концов, это был всего один из множества аналогичных случаев в окрестностях Палермо в бурные годы после выступления Гарибальди. Из молчания Турризи Колонны следовало, что он не знает, кто на него покушался и почему и что стало с нападавшими. Однако у нас имеются основания подозревать, что эти люди прожили недолго.

Двенадцать лет спустя, 1 марта 1876 года, Леопольдо Франкетти и Сидней Соннино, двое богатых и "возвышенных духом" молодых людей, прибыли в Палермо из Тосканы вместе с другом и слугами, чтобы провести частное расследование состояния сицилийского общества. К этому времени - всего год назад доктор Галати написал свой меморандум - слово "мафия" уже добрый десяток лет не сходило с уст, но ему приписывались самые разные значения - если приписывались вообще. (Не было согласия даже относительно орфографии этого слова: в девятнадцатом столетии оно писалось то с одним "ф", то с двумя, не меняя своего значения.) Франкетти и Соннино не сомневались в том, что мафия представляет собой преступную организацию, и намеревались сорвать окутывавший ее покров таинственности и противоречивых мнений.

На следующий день после прибытия на Сицилию Соннино написал своей знакомой и попросил у нее рекомендательное письмо к Николо Турризи Колонне, барону Буонвичино, признанному эксперту по "секте".

"Здесь говорят, что он связан с мафией. Но для нас это не имеет значения. Мы хотим услышать, что у него найдется рассказать... Пожалуйста, не сообщайте никому то, что я поведал Вам о бароне Турризи Колонне и его предполагаемых связях с мафией. Возможно, кто-либо из друзей известит его об этом и тем самым окажет нам дурную услугу".

Существуют определенные доказательства того, что Турризи Колонна, автор аналитического исследования "секты", оказывал существенную политическую поддержку наиболее значимым и жестоким мафиози Палермо. Слухи о его связях с мафией распространялись широко, даже члены политической фракции, к которой принадлежал барон, признавались в Риме в своих сомнениях на его счет.

В 1860 году Турризи Колонна назначил одного из вожаков "секты" капитаном национальной гвардии Палермо. Он выбрал этого хитроумного и жестокого человека за его умение руководить людьми и военный опыт: раньше тот возглавлял одну из групп революционеров, проникших в революционные дни в Палермо с окрестных холмов. Этого человека звали Антонино Джаммона- тот самый Джаммона, который впоследствии предпринял столько усилий, чтобы отнять фондо Риелла у доктора Галати. Турризи Колонна также оказался среди тех землевладельцев, которые поддержали Джаммону, когда министерство внутренних дел приступило к расследованию меморандума Галати; адвокаты Турризи Колонны готовили публичное заявление Джаммоны по этому поводу. Согласно отчету шефа полиции Палермо (1875 год), обряды посвящения в мафиози проводились в одном из поместий Турризи Колонны.

Во время трех бесед с Франкетти и Соннино в 1876 году Турризи Колонна много и охотно рассуждал об экономике. Вдобавок к репутации специалиста по "секте" он увлекался сельским хозяйством и агрономией и опубликовал множество статей в академических изданиях по разведению и выращиванию цитрусовых. Однако едва речь заходила о преступности, он становился неожиданно немногословен. Двумя годами ранее четверо его людей были арестованы полицией в поместье близ Чефалу. Он заявил Франкетти и Соннино, как до того полиции, что не сомневается в невиновности арестованных. По его словам, землевладельцы вроде него были жертвами; в своих поместьях они просто вынуждены вести дела с бандитами, иначе невозможно защитить драгоценные посевы и посадки. О "секте" же барон и вовсе не упоминал.

От шефа полиции Палермо Франкетти и Соннино узнали, что людям Турризи Колонны вряд ли грозит заключение, поскольку барон обладает серьезными политическими рычагами и не допустит суда. Другие представители власти быстро меняли тему беседы, едва интервьюеры заводили речь о бароне.

Турризи Колонна воплощал собой типичную загадку бурных лет, в которые возникла мафия. Свой памфлет 1864 года он, вполне возможно, готовил на внутренних источниках информации - быть может, на основе того, что узнал от Антонино Джаммоны. Когда барон писал свою книгу, он, не исключено, искренне надеялся, что Италия сможет "нормализовать" Сицилию. Вероятно, он был жертвой мафии и рассчитывал, что крепкое и эффективное государство поможет землевладельцам поставить мафию на место. Быть может, он был вынужден поддерживать кратковременное сотрудничество с людьми наподобие Джаммоны, ожидая от итальянского правительства конкретных мер по "умиротворению" Сицилии. Если так, его надежды и упования иссякли задолго до 1876 года, когда к нему пришли Франкетти и Соннино.

Существует, впрочем, и другое объяснение метаморфозы, случившейся с бароном. Турризи Колонна никогда не был жертвой. Их с Джаммоной отношения основывались скорее на взаимном уважении, нежели на устрашении. Возможно, Турризи Колонна оказался лишь первым из череды итальянских политиков, слова которых относительно мафии радикально расходились с делами. Несмотря на всю глубину организации и железную хватку мафиозного кодекса чести, сицилийская мафия никогда не стала бы тем, чем она стала, без поддержки политиков, подобных Турризи Колонне. По большому счету, для мафии не имело смысла подкупать полицейских и магистратов, придерживайся вышестоящие чиновники неукоснительного исполнения законов. В "учетной книге" мафиози дружественный политик тем полезнее, чем больше ему доверяет общество. Если доверие можно заработать громовыми речами против преступности или аналитическими штудиями соблюдения законности на Сицилии - значит, так тому и быть.

Мафия рассчитывается с политиками в валюте, которая редко печатается на бумаге парламентских слушаний и сводов законов и постановлений. Она материализуется в полновесном золоте небольших услуг: новости о правительственных контрактах или предполагаемых продажах земель, перевод с острова на материк чрезмерно усердных магистратов, озабоченных своей карьерой, теплые места для своих в местных органах управления... На публике Турризи Колонна мог демонстрировать отвлеченный научный интерес к "секте", взирая на нее с высоты своего интеллектуального и социального статуса. Вдалеке же от публичных дебатов он поддерживал тесные контакты с Джаммоной и другими мафиози, обеспечивая соблюдение деловых интересов и предоставляя политическую поддержку.

Что бы ни происходило между боссом мафии Джаммоной и политиком, интеллектуалом и землевладельцем Турризи Колонной, восстание в Палермо, случившееся через два года после публикации памфлета барона, оказалось, очередным витком в развитии их отношений. В сентябре 1866 года вооруженные шайки вновь двинулись на город из окрестных деревень. Национальная гвардия Турризи Колонны во главе с Антонино Джаммоной обороняла Палермо. В прошлом Джаммона, подобно многим другим "людям насилия", пытался спекулировать революционным пылом; теперь же он осознал, что итальянское государство - партнер, с которым можно вести дела. Ключевые члены "секты", такие как Джаммона, начали постепенно избавляться от революционного прошлого, и через них "секта" мало-помалу вливалась в кровеносную систему новой Италии. Наряду с другими руководителями борьбы за город в 1866 году Турризи Колонна подвергся допросу в ходе правительственного расследования событий и без малейших сомнений использовал новое слово "мафия", чтобы охарактеризовать зачинщиков беспорядков: "Суды не удается завершить, потому что свидетели лгут под присягой. Они начнут говорить правду, только когда мы положим конец произволу мафии". Судя по всему, мафией Турризи Колонна называл тех преступников, с которыми он не был знаком лично.

Мы пока не ответили на вопрос, как же начался "произвол мафии". В 1877 году те двое людей, которые беседовали с Турризи Колонной, опубликовали свое исследование Сицилии в двух томах. В первом томе меланхоличный Сидней Соннино, в будущем премьер-министр Италии, проанализировал жизнь безземельных крестьян острова. Часть, написанная Леопольдо Франкетти, носила не слишком захватывающее название "Политические и административные условия на Сицилии". Однако вопреки названию эта часть оказалась чрезвычайно любопытной; это исследование мафии, проведенное в девятнадцатом столетии, продолжает пользоваться авторитетом и в двадцать первом веке. На Франкетти ссылались все, кто писал о мафии впоследствии, - до тех пор, пока не появился Джованни Фальконе. Работа "Политические и административные условия на Сицилии" дала первое убедительное объяснение причин возникновения мафии и описала этот процесс.

Индустрия насилия

В расследовании, которое проводили Леопольдо Франкетти и Сидней Соннино, было что-то английское. Оба молодых человека восхищались британским либерализмом, а Соннино получил свое имя от матери-англичанки. Прибыв на Сицилию, они очутились в краю, где большинство населения говорило на совершенно непонятном диалекте. В университетах и литературных салонах, оставшихся за спинами Франкетти и Соннино, Сицилия воспринималась как загадочное место, известное прежде всего из древнегреческих мифов и зловещих заметок в газетах. Поэтому молодые люди заранее готовились к тяготам и всякого рода неприятностям, твердо решив при этом составить как можно более полную карту неизведанных территорий. Среди оборудования, которое они привезли с собой на остров в марте 1876 года, были магазинные винтовки, пистолеты большого калибра и восемь медных тазов (по четыре на каждого). Тазы предполагалось наполнять водой и ставить в изножье походных кроватей, чтобы отпугивать насекомых. Поскольку вдали от побережья дорог почти не было (а те, что имелись, находились в ужасающем состоянии), путешественники часто ездили верхом, выбирая маршруты и проводников в самый последний момент, чтобы избежать возможных нападений.

Из двоих меньше иллюзий относительно Сицилии было у Франкетти: двумя годами ранее он побывал в аналогичной экспедиции на юге материковой Италии, поэтому представлял, чего можно ожидать. Однако Сицилия заставила его с "неизбывной нежностью" приникать к винтовке, притороченной к седлу. Позднее он писал: "Эта обнаженная, монотонная земля словно придавлена таинственным и зловещим бременем". Заметки, которые Франкетти делал во время путешествия, были опубликованы лишь недавно; из записанных им историй две в особенности помогут объяснить, почему он испытал шок, столкнувшись с Сицилией.

Как гласит первая запись 24 марта 1876 года, Франкетти и Соннино добрались до города Кальтанисетта в Центральной Сицилии. Там они узнали, что два дня назад в соседней деревне Баррафранка был застрелен священник; по утверждениям местных чиновников, эта деревня считалась оплотом мафии. В шестидесяти метрах от того места, где был убит священник, стоял свидетель - новичок на Сицилии, правительственный инспектор из северного города Турина, которого прислали взимать налоги с помола. Этот инспектор подбежал к умирающему священнику и услышал последние слова: священник обвинял в своей смерти собственного двоюродного брата.

Немало обеспокоенный случившимся инспектор вскочил на лошадь и помчался к карабинерам. Затем он сообщил о гибели священника его семье, причем не стал обрушивать на них горестную весть прямо с порога, а позвал за собой: мол, священнику требуется помощь - и по дороге открыл правду. Домочадцы священника поблагодарили инспектора за сочувствие и объяснили, что убийство стало итогом двенадцатилетней вражды священника и его двоюродного брата. При этом сам священник, человек весьма обеспеченный, пользовался в деревне дурной славой из-за склонности к насилию по подозрениям во взяточничестве.

Через двадцать четыре часа местная полиция арестовала инспектора, бросила его в камеру и обвинила в убийстве. В числе тех, кто дал показания против чужака, был и двоюродный брат священника. А жители Баррафранки, включая семью убитого, хранили молчание. По счастью для инспектора, чиновники в Кальтанисетте прослышали о происходящем; когда инспектора выпустили, настоящий преступник немедленно скрылся.

Через неделю после Кальтанисетты Франкетти и Соннино очутились в Агриженто, на южном побережье острова, славном развалинами греческих храмов. Там записные книжки Франкетти пополнила другая история - о женщине, получившей от полиции 500 лир в обмен на информацию о двух преступниках; эти двое были заодно с местным боссом, которому принадлежала значительная часть правительственных контрактов на строительство дорог. Вскоре после того, как женщина получила деньги, в деревню из тюрьмы, где провел десять лет, вернулся ее сын. С собой у него было письмо, в котором подробно расписывалось, в чем провинилась перед мафией его мать. Придя домой, он попросил у матери денег на новую одежду; женщина отвечала уклончиво, и это привело к шумной ссоре, после которой сын в гневе покинул материнский дом. Он быстро вернулся вместе с двоюродным братом; вдвоем они нанесли женщине десять ножевых ударов - шесть сын и четыре племянник. Затем они выбросили тело из окна на улицу - и пошли сдаваться полиции.

Путешествуя по Сицилии, Франкетти и Соннино неоднократно отмечали, что слово "мафия" за десять лет, прошедшие с момента, когда оно впервые было услышано, приобрело совершенно неподдающееся какому-либо толкованию многозначие. За два месяца своих разъездов путешественники услышали столько же толкований этого слова, сколько они встретили людей, причем каждый житель острова обвинял всех остальных сицилийцев в принадлежности к мафии. Местные власти ничем помочь не могли; как признался однажды лейтенант карабинеров: "Очень уж сложно определить, что это такое; нужно родиться в Самбуке, чтобы разобраться".

В предисловии к своей книге по итогам экспедиции Франкетти объяснял свои чувства: больше всего его поразило, что наиболее безнадежной ситуация оказалась не во внутренних Золотистых областях острова, где путешественники ожидали столкнуться с невежеством и преступностью, но в зеленых цитрусовых рощах в окрестностях Палермо. На поверхности город был центром процветающей индустрии, которой гордились все до единого: "К каждому дереву относятся так, словно это последний образчик редчайшей породы". Но на смену первому впечатлению приходили истории, от которых по коже бежали мурашки, а волосы становились дыбом. "После очередной порции таких историй аромат апельсинов и лимонов в цвету сменился запахом разложения". Концентрация насилия на фоне современного производства противоречила убеждению, которого истово придерживались итальянские власти: что экономическое, политическое и социальное развитие маршируют в ногу. Франкетти на Сицилии начал задаваться вопросом, воплощаются ли на острове принципы свободы и справедливости, которым он был привержен, "в чем-либо еще кроме патетических речей, скрывающих язвы, не поддающиеся исцелению; эти речи будто слой лака поверх мертвых тел".

Зрелище, как видим, трагическое и вгоняющее в тоску. Однако Леопольдо Франкетти был не только храбр, но и крепок духом; он искренне верил, что, засучив рукава, можно справиться с одолевающими новообразованное государство проблемами. Как и подобало истинному патриоту, он испытывал стыд при мысли о том, что иностранцам Сицилия известна лучше, чем итальянцам. Терпеливо изучая остров и его историю, Франкетти со временем преодолел сомнения и смятение. Результатом стала книга, в которой история мафии впервые была систематизирована. Сицилия отнюдь не представляла собой хаос; напротив, ее проблемы с законностью и порядком логично вытекали из присущей островитянам вполне современной рациональности. Как заключил Франкетти, причина состояла в том, что остров стал обителью "индустрии насилия".

Свою историю мафии Франкетти начинает с 1812 года, когда англичане, оккупировавшие Сицилию во время наполеоновских войн, принялись методично уничтожать царивший на острове феодализм. Феодальная система на острове базировалась на местной разновидности совместного землевладения: король передавал землю в аренду дворянину и его потомкам, взамен же аристократ обязывался присылать свою дружину на помощь королю, когда в том возникала необходимость. На территории аристократа, звавшейся "леном" или "феодом", единственным законом было его слово.

До искоренения феодализма сицилийская история являла собой нескончаемую череду сражений между чужеземными монархами и местными феодалами. Монархи стремились сосредоточить власть в центре, бароны как могли сопротивлялись этому стремлению. В междоусобных войнах преимуществом владели дворяне, не в последнюю очередь потому, что гористый ландшафт Сицилии и почти полное отсутствие дорог чрезвычайно затрудняли какое-либо вмешательство со стороны во внутренние дела острова.

Баронские привилегии были многочисленными и долговременными. Обычай, диктовавший вассалам целовать руку сюзерену при встрече, был официально отменен Гарибальди только в 1860 году. Титул "дон", прежде принадлежавший исключительно испанским аристократам, правившим островом, со временем стал обращением к любому человеку сколько-нибудь высокого положения. (Необходимо отметить, что это обращение распространено на Сицилии повсеместно, отнюдь не только в мафиозных кругах.)

Искоренение феодализма поначалу лишь изменило правила войны между центром и баронами. (Землевладельцы крайне неохотно расставались с властью; последнее из крупных поместий на острове распалось в середине 1950-х годов.) Однако постепенно враждующие стороны научились заключать и соблюдать долгосрочные перемирия; рынок собственности стал регулироваться соответствующими законами. Поместья распродавались по частям. А за землю, которую приобретаешь, а не получаешь по наследству, полагалось платить; земля стала инвестицией, вполне себя окупающей, если подойти к ней с толком. Так на Сицилии появился капитализм.

Капитализм существует благодаря инвестициям, однако беззаконие на Сицилии подвергало инвестиции серьезному риску. Никто не стремился покупать новые сельскохозяйственные машины или расширять владения и засевать поля зерном на продажу, пока существовала реальная угроза того, что конкуренты похитят эти машины и сожгут посевы. Подавив феодализм, современное государство должно учредить монополию на насилие и объявить войну преступности. Монополизировав наследие подобным образом, современное государство создает условия для процветания коммерции. В этих условиях больше нет места неуправляемым баронским дружинам.

По утверждению Франкетти, основной причиной возникновения мафии на Сицилии стала катастрофическая неспособность государства соответствовать этому идеалу. Государству не доверяли, потому что после 1812 года оно так и не смогло установить монополию на применение насилия. Власть баронов на местах была такова, что государственные суды и полиция плясали под дудку местных главарей. Хуже того, отныне не только бароны полагали себя вправе применять силу, когда и где им захочется. Насилие "демократизировалось", как сформулировал Франкетти. Агония феодализма привела к тому, что значительное число мужчин ухватилось за возможность силой завоевать себе место в новой экономике. Некоторые из недавних дружинников начали преследовать собственные интересы; они промышляли грабежом на дорогах, а землевладельцы покрывали их - кто из страха, кто по соучастию. Грозные управляющие, нередко арендовавшие части поместий, также прибегали к насилию для защиты своих владений. В городе Палермо цеха ремесленников требовали себе право ношения оружия, дабы они могли патрулировать улицы (равно как и "сбивать" цены, и проводить операции изъятия товаров у конкурентов).

Когда в провинциальных сицилийских городах стали формироваться местные органы управления, группы, сочетавшие в себе шайки вооруженных преступников, коммерческие предприятия и политические фракции, быстро сориентировались в ситуации и вклинились в этот процесс. Правительственные чиновники жаловались, что "секты" и "партии" - порой всего-навсего крупные семьи с оружием в руках - превращают отдельные области острова в совершенно неуправляемые районы.

Государство учредило и суды, но скоро выяснилось, что новые институты безоговорочно принимают сторону тех, за кем сила и воля эту силу продемонстрировать. Коррупция затронула и полицию. Вместо того чтобы извещать власти о преступлениях, полицейские зачастую выступали посредниками в сделках между грабителями и их жертвами. К примеру, угонщики скота уже не перегоняли украденный скот потайными тропами на бойню, а обращались к капитану полиции с просьбой "посодействовать". Капитан организовывал возвращение скота законному владельцу, а угонщики получали взамен деньги. Естественно, и сам капитан не оставался внакладе.

В этой гротескной пародии на капиталистическую экономику закон оказался поделен на части и приватизирован, подобно земле. Франкетти описывал Сицилию как остров под властью ублюдочной формы капиталистической конкуренции. На острове существовали весьма размытые, призрачные границы между экономикой, политикой и преступностью. В этих условиях люди, решившие начать свое дело, не могли полагаться на защиту закона, который не оберегал ни их самих, ни их семьи, ни их деловые интересы. Насилие сделалось условием выживания: способность применять силу ценилась не меньше инвестиционного капитала. Более того, по словам Франкетти, насилие на Сицилии стало одной из форм капитала.

Мафиози, согласно Франкетти, были "антрепренерами насилия" - специалистами, разработавшими то, что сегодня назвали бы самой передовой рыночной моделью. Под руководством своих боссов мафиозные шайки "инвестировали" насилие в различные области коммерции и предпринимательства с целью получения прибыли и обеспечения монополии. Именно эту ситуацию Франкетти и назвал индустрией насилия. Он писал:

"В индустрии насилия босс мафии... ведет себя как капиталист, импресарио и управляющий. Он руководит всеми совершаемыми преступлениями... он регулирует распределение обязанностей и следит за дисциплиной работников. (Поддержание дисциплины необходимо в любой индустрии, перед которой стоит цель получения значительной прибыли на постоянной основе.) Не кто иной, как босс мафии решает, исходя из обстоятельств, следует ли повременить с насилием или же прибегнуть к более жестоким и кровавым мерам. Он должен подстраиваться под рыночные условия, выбирая, какие операции нужно совершить, каких людей занять, какую форму насилия использовать".

На Сицилии люди с деловыми или политическими амбициями сталкивались со следующей альтернативой: либо вооружаться самим, либо - и это случалось чаще - приобретать защиту у специалиста по насилию, то есть у мафиозо. Живи Франкетти сегодня, он мог бы сказать, что угрозы и убийства являются частью сектора услуг сицилийской экономики.

Создается впечатление, что Франкетти воспринимал себя как нового Чарльза Дарвина в правонарушительной экосистеме; как таковой он открывает нам законы криминального мира Сицилии. Одновременно благодаря такому подходу Сицилия предстает перед нами как исключительная аномалия. Однако на самом деле капитализм в любой стране проходит "ублюдочную" фазу развития. Этой участи не избежала даже Великобритания, страна мечты Франкетти. В 1740-х годах в Сассексе вооруженные преступники получали огромные прибыли от контрабанды чая. Их деятельность привела к анархии в графстве: они подкупали таможенных чиновников, вступали в стычки с правительственными войсками и не брезговали грабежом. Один историк описывал Великобританию 1740-х годов как банановую республику, политики которой совершенствовались в искусствах патронажа и непотизма и в систематическом разграблении общественных средств. Картине, нарисованной Франкетти, также недостает полноты по той причине, что автор не верил в мафию как в тайное общество.

Работу "Политическое и административное состояние Сицилии" встретили комбинацией враждебности и безразличия. Многие сицилийские рецензенты обвиняли автора в невежественном презрении. Отчасти в том, что книгу восприняли именно так, есть вина самого Франкетти. К примеру, его предложения относительно способов разрешения "проблемы мафии" демонстрируют авторитаризм и антипатию к сицилийцам: он не допускал, что жители острова могут иметь право голоса по поводу того, как ими управлять. Франкетти полагал, что мировоззрение сицилийцев извращено, поэтому они считают насилие "этически оправданным", а честность отвергают как не имеющую моральной ценности. Судя по всему он не понимал, что люди зачастую присоединяются к мафиози только потому, что запуганы и не знают, кому доверять.

Тем самым пионерская работа по "индустрии насилия" не была воспринята при жизни Франкетти. Опубликовав свое исследование Сицилии, он в дальнейшем попытался сделать политическую карьеру, но не преуспел на этом поприще. В конце концов мрачный патриотизм, погнавший его на Сицилию, положил конец жизни Франкетти. (Даже друзья порой отмечали, что в любви Франкетти к своей стране было что-то темное и трагическое.) В годы Первой мировой войны он не находил себе места оттого, что страна не изъявила потребности в нем в тяжкую годину. В октябре 1917 года, когда разнеслась весть о сокрушительном поражении итальянцев под Капоретто, Франкетти впал в депрессию и пустил пулю себе в голову.

"Так называемая маффия": как мафия обрела свое имя

На диалекте Палермо прилагательное mafioso когда-то имело значение "красивый, смелый, уверенный в себе". Всякий, кого так называли, обладал, как считалось, неким особым качеством, и это качество называлось mafia. Ближайший современный эквивалент - "крутизна": мафиозо называли того, кто гордился собой.

Криминальный оттенок это слово начало приобретать благодаря чрезвычайно популярной пьесе, написанной на сицилийском диалекте, "I mafiusi di la Vicaria" ("Мафиози из тюрьмы Викария"), впервые поставленной на сцене в 1863 году. Mafiusi - группа товарищей-заключенных, чьи обычаи выглядят сегодня весьма узнаваемо. У них есть босс и ритуал посвящения, а в пьесе многократно упоминаются "почтение" и "смирение". Персонажи употребляют слово pizzu для обозначения вымогательства, как и современные мафиози; на сицилийском диалекте это слово означает "клюв". Выплачивая pizzu, вы тем самым "смачиваете чей-то клюв". Это слово вошло в обиход из тюремного сленга почти наверняка благодаря упомянутой пьесе: словарь 1857 года толкует это слово исключительно как "клюв", зато словарь 1868 года знает уже и метафорическое значение.

То обстоятельство, что местом действия пьесы служила тюрьма Палермо, лишь подтверждает наше представление о тюрьме как о школе организованной преступности, ее мозговом центре, языковой лаборатории и центре связи. Один рецензент того времени охарактеризовал тюрьму как "своего рода правительство" для преступных элементов.

По своему сюжету пьеса представляет собой сентиментальную сказку о раскаявшихся преступниках. Нас она интересует как первое упоминание мафий в литературе - и как первая версия мифа о хорошей мафии, для которой честь - не пустой звук и которая защищает слабых. Главарь банды запрещает своим людям грабить беззащитных узников и молится на коленях о прощении после убийства человека, заговорившего с полицейским. В финале - абсолютно не имеющем отношения к реальности - капо покидает банду и присоединяется к группе взаимопомощи рабочих.

О двух авторах пьесы известно совсем немного: они принадлежали к труппе бродячих актеров. Сицилийская театральная легенда гласит, что они написали пьесу со слов некоего палермского трактирщика, связанного с организованной преступностью. Принято считать, что образ главаря банды списан с того самого трактирщика. Эту легенду невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, так что пьеса "I mafiusi di la Vicaria" по сей день остается весьма загадочным историческим свидетельством.

Слово mafiosi использовано в пьесе единожды, только в заголовке "I mafiusi di la Vicaria"; вполне вероятно, его вставили в последний момент, чтобы придать постановке местный колорит, которого вправе была ожидать публика. Слово же mafia не встречается в тексте вообще. Тем не менее исключительно благодаря успеху пьесы оба этих слова стали употреблять применительно к преступникам, которые действовали наподобие персонажей "I mafiusi". Со сцены эти слова в своем новом значении просочились на улицы.

Однако одной только пьесы было явно недостаточно, чтобы за мафией закрепилось это имя. Барон Турризи Колонна вне сомнения знал о существовании "I mafiusi", когда сочинял свой памфлет в 1864 году; сын и наследник короля Италии даже приезжал весной того года в Палермо на юбилейный спектакль. Но Турризи Колонна в своей книге рассуждал исключительно о "секте" и нигде не упомянул ни о мафии, ни о мафиози. Преступники, с которыми барон был знаком, не называли себя мафиози.

Слово "мафия" получило широкое распространение и превратилось в своего рода ярлык, только когда им стали пользоваться итальянские власти. Хотя криминальный оттенок это слово приобрело уже в пьесе "I mafiusi", именно правительство превратило его в предмет общенациональной дискуссии.

Из описания того, как это произошло, можно без труда составить себе впечатление, сколь затруднительным и кровавым делом было управление Сицилией в ближайшие годы после знаменитой экспедиции Гарибальди. Многие сицилийцы считали, что, стремясь умиротворить и подчинить остров, итальянское правительство напрочь отказалось от декларируемых им либеральных принципов. В особенности критики действий правительства обращали внимание на два случая - "заговор ножей" и мучения Антонио Каппелло. Эти и подобные им случаи окончательно убедили островитян в том, что государство не заслуживает доверия, и заставили многих сицилийцев рассчитывать только на себя и не обращать внимания на чиновничьи причитания по поводу разгула мафии.

"Заговор ножей", как его окрестила пресса, был едва ли не самым загадочным преступлением в длинной истории злодеяний, вершившихся на улицах Палермо. Вечером 1 октября 1862 года на нескольких улицах одного палермского квартала из теней одновременно вынырнули головорезы и набросились с ножами на двенадцать случайных жертв, одна из которых впоследствии скончалась от полученных ранений. Полиции удалось задержать на месте преступления одного из нападавших; выяснилось, что при Бурбонах он служил полицейским осведомителем. Его показания позволили изобличить и арестовать одиннадцать подельников, которым, как было установлено, некто щедро заплатил за эту акцию.

Город оцепенел от ужаса. В начале 1863 года состоялся суд над бандитами, вызвавший громадный ажиотаж в обществе. На скамье подсудимых оказалась только дюжина исполнителей. Судья приговорил троих вожаков к смертной казни, остальным присудили по девять лет каторги.

Однако суд выказал удивительное безразличие к выявлению организаторов этого нападения на город. Один из бандитов назвал на допросе имя сицилийского аристократа Сант-Элиа, близкого к итальянской королевской семье; выходило, что за нападением стоит именно он, но его не сочли нужным даже допросить. Оппозиционные газеты пестрели насмешками: свидетельств, достаточных для того, чтобы осудить на смерть троих исполнителей, не хватило, чтобы начать хотя бы предварительное расследование относительно возможного соучастия в преступлении представителя нового итальянского истеблишмента. (Кстати сказать, позднее выяснилось, что Сант-Элиа также возглавлял масонскую ложу.)

В итоге атаки на город, наподобие той, что произошла 1 октября 1862 года, продолжились с пугающей регулярностью: видимо, тот, кто ими руководил, не сумел добиться желаемого. Наконец началось повторное расследование, и на сей раз главным подозреваемым был Сант-Элиа, дворец которого подвергли обыску. В ответ на это аристократы, что называется, сомкнули ряды, а король намеренно назначил Сант-Элиа своим представителем на праздновании Пасхи в Палермо. Расследование замедлилось, да и нападения к тому времени прекратились, поэтому следователи покинули Сицилию.

До сих пор остается загадкой, действительно ли Сант-Элиа стоял за этим заговором; впрочем, по совокупности свидетельств можно предположить, что он все-таки был ни при чем. Наверняка известно одно: заговор вызрел в высших сферах. То ли местные политики стремились таким образом вынудить национальное правительство передать в их руки больше власти, то ли правительство решило прибегнуть к тактике запугивания и террора, дабы вызвать панику, обвинить в преступлении оппозицию и расправиться с нею "под шумок". Впоследствии подобная практика получила в Италии название "стратегии напряженности".

Через год после первого нападения произошло событие, бросившее новую тень на власти. Политический климат на Сицилии в конце 1863 года был необыкновенно жарким даже по тогдашним сицилийским меркам, поскольку на острове проводились облавы на 26 000 дезертиров и уклонистов от призыва и повсюду свирепствовали наборщики. В конце октября оппозиционный журналист раскопал историю о некоем юноше, которого против его воли удерживали в военном госпитале Палермо. Этот юноша, по имени Антонио Каппелло, не вставал с постели, а на его теле журналист насчитал более 150 ожогов. Врачи утверждали, что ожоги- всего-навсего следы лечения; как ни поразительно, судебное расследование официально подтвердило их слова.

Истина же заключалась в том, что в госпиталь Каппелло поступил вполне здоровым. Три военных врача, все из Северной Италии, морили его голодом, били, прижигали ему спину раскаленными докрасна металлическими пуговицами. Цель была проста - заставить юношу признаться, что он дезертировал из армии.

В конце концов Каппелло сумел убедить врачей, что является глухонемым от рождения, а вовсе не симулирует заболевание, чтобы уклониться от призыва. Он был выпущен из госпиталя 1 января 1864 года; фотографии испещренной ожогами спины Каппелло передавались из рук в руки на улицах Палермо, их сопровождал текст, написанный оппозиционным журналистом и обвинявшим правительство в варварстве. Три недели спустя по представлению министра обороны тюремный доктор был награжден крестом святых Мориса и Лазаря и получил свою награду из рук короля. В конце марта было объявлено, что врачи из военного госпиталя не понесут наказания.

На протяжении полутора десятилетий после объединения Италии власти пытались усмирить непокорный остров чудовищными по своей жестокости мерами - лишь для того, чтобы снова и снова возвращаться к декларированию либеральных принципов, которым они были не в состоянии следовать, или чтобы вступать в соглашения с местными теневыми "авторитетами". Эта крайне непоследовательная политика не могла не сказаться на восприятии центральной власти: в глазах своих граждан итальянское правительство выглядело одновременно брутальным, наивным, двуличным, некомпетентным и зловещим.

С другой стороны, поневоле проникаешься сочувствием к правительству, вынужденному решать сразу несколько глобальных задач: построение нового государства буквально с нуля, подавление гражданской войны в материковой Южной Италии, сокращение долга, постоянная австрийская угроза, объединение населения, 95 процентов которого говорило на собственных наречиях и диалектах и не желало общаться на литературном итальянском. Для правительства, напрочь лишенного доверия граждан, известие о раскрытии хитроумного антиправительственного заговора было поистине манной небесной. И именно правительственный чиновник подарил миру слово "мафия" в его нынешнем значении.

Через два года, после того как врачи пытали Антонио Каппелло, 25 апреля 1865 года, недавно назначенный на должность префект полиции Палермо маркиз Филиппо Антонио Гвальтерио отправил своему начальнику, министру внутренних дел Италии, тайный, исполненный тревоги доклад. Префекты были ключевыми элементами новой административной системы, они исполняли в итальянских городах роль глаз и ушей правительства, им вменялось в обязанность следить за оппозицией и всемерно поддерживать на местах закон и порядок. В своем докладе Гвальтерио писал о "застарелом и заслуживающем самого пристального внимания отсутствии доверия между народом и властью". В результате сложилась ситуация, которая способствует "возрастающей активности так называемой маффии, или криминальной организации". В ходе революций, сотрясавших Палермо в середине девятнадцатого столетия, писал Гвальтерио, "маффия" приобрела привычку демонстрировать свою силу различным политическим группировкам как способ укрепления своего влияния; ныне же она поддерживает всякого, кто выступает против центрального правительства. Благодаря этому докладу Гвальтерио уличные слухи о мафии впервые достигли слуха власть предержащих.

Префект Гвальтерио был весьма откровенен в своих выводах относительно того, сколь удачную возможность расправиться с оппозицией предоставляет появление "маффии". Он предлагал правительству направить на остров войска, чтобы подавить местную преступность и тем самым нанести смертельный удар оппозиции. Министр прислушался к рекомендациям префекта, и 15 000 солдат почти шесть месяцев пытались разоружить островитян, отловить уклоняющихся от призыва, арестовать беглых преступников и выследить мафию. Подробности этой военной кампании (третьей за несколько лет) для нашего рассказа несущественны; достаточно сказать, что она потерпела неудачу.

Гвальтерио был специалистом в своем деле и отнюдь не отличался буйством фантазии. Ему не пришлось придумывать мафию, чтобы подыскать повод для расправы с оппозицией. Во многом его описание "так называемой маффии" совпадает с описанием в памфлете барона Турризи Колонны. Организованная преступность на острове стала неотъемлемой частью политики. Ошибка - и очень удобная ошибка - Гвальтерио состояла в том, что, по его мнению, все злодеи находились на одном и том же краю политического спектра - оппозиционном. Как показало восстание 1866 года, некоторые важные мафиози, например Антонино Джаммона, распрощались с революционным прошлым и сделались ярыми поборниками порядка.

После доклада Гвальтерио слово "мафия" вошло в обиход и мгновенно превратилось в предмет яростных филологических споров. Одни обозначали этим словом тайную преступную организацию, другие полагали, что за ним скрывается не более чем особая сицилийская форма национальной гордости. Так вышло, что Гвальтерио своим докладом невольно поднял облако пыли вокруг слова "мафия"; это облако было отмечено десятилетие спустя Франкетти и Сонинно, объездившими всю Сицилию, и рассеялось лишь благодаря усилиям судьи Джованни Фальконе.

Дав мафии имя, Гвальтерио внес неоценимый вклад в создание ее образа. С тех пор мафия и прикормленные ею политики часто утверждали, что Сицилию в Италии унижают и представляют искаженно. Правительство, по их словам, "изобрело" мафию как криминальную организацию, чтобы найти повод подвергнуть сицилийцев репрессиям; как видим, перед нами очередной вариант теории "деревенского рыцарства". Одна из причин того, что эти утверждения в минувшие 140 лет были достаточно популярны, заключается в их периодическом соответствии истине: ведь официальные лица постоянно испытывают искушение назвать мафиози всех, кто с ними не соглашается.

Действуя подобным лицемерным образом, итальянское правительство упрочило репутацию мафии. Тем самым Гвальтерио, назвав мафию мафией, стал невольным автором "брендовой стратегии" сицилийского преступного синдиката. После Гвальтерио любые репрессивные меры, оказавшиеся неэффективными против мафии (что бы правительство ни понимало под этим словом), лишь подрывали уважение граждан к власть предержащим и создавали мафии репутацию организации не только хитрой и неуязвимой для преследований, но и более эффективной и даже более "честной", нежели государство.

Минуло больше столетия после доклада Гвальтерио, прежде чем кто-либо потрудился узнать отношение мафии к данному ей имени. Этим любознательным человеком оказался романист Леонардо Шаша, в чьем рассказе "Филология" (1973) два анонимных сицилийца, наших современника, ведут воображаемый диалог о значении слова "мафия". Более образованный из собеседников, по всей видимости политик, при каждом удобном случае демонстрирует свою эрудицию, цитирует противоречащие друг другу словарные статьи из лексиконов, опубликованных на протяжении столетия, и доказывает, что слово "мафия", вероятнее всего, арабского происхождения. При этом с нерешительностью, характерной для "ученого-джентльмена" - его легко представить себе дородным мужчиной под семьдесят в мятом костюме, - он отказывается выбрать главное значение слова.

Его более молодой собеседник рассуждает приземленнее; в сознании читателя возникает образ коренастого человека средних лет с невыразительными чертами лица и в солнцезащитных очках "Ray Ваn". Несмотря на уважение, которое он очевидно испытывает к "ученому-джентльмену", этот человек не в силах скрыть свое презрительное отношение к "академическим штучкам". В его интерпретации мафия - нечто вроде клуба мужественных людей, готовых постоять за свои интересы.

В финале выясняется, что оба собеседника, разумеется, мафиози, а их диалог - всего-навсего репетиция на случай, если им придется предстать перед парламентской комиссией. Пожилой замечает, что, пожалуй, готов попросить комиссию разрешить ему сделать небольшой вклад в историю вопроса - "вклад в путаницу, вы же понимаете". Что касается отношения автора рассказа к слову "мафия", то, по мнению Шаша, где-то после 1865 года это слово превратилось для сицилийской мафии в шуточку за государственный счет.

Если источникам, которыми мы располагаем, можно доверять - а в истории тайных обществ наподобие мафии это "если" является непременным условием, - то "секта" возникла в окрестностях Палермо, когда самые жестокие и самые хитроумные бандиты, члены местных "партий", gabellotti, контрабандисты, угонщики скота, смотрители поместий, крестьяне и адвокаты объединились, дабы специализироваться в индустрии насилия и широко использовать на практике методы достижения власти и богатства, опробованные в цитрусовом бизнесе. Эти люди обучили своим методам членов семей и деловых партнеров. Когда они попадали в тюрьму, то приобщали к своему "учению" других заключенных. Когда же итальянское правительство предприняло ряд жестоких и неудачных попыток расправиться с "сектой", она превратилась в мафию. Самое позднее в конце 1870-х годов, как минимум - в Палермо и окрестностях, мафия утвердилась в своих владениях и взялась за дело. Она опиралась на доходы с вымогательства и на покровительство местных политиков, обладала ячейковой структурой, именем и ритуалами, а ее соперником выступало неэффективное и некомпетентное государство.

Труднее всего ответить на вопрос, сколько в то время существовало мафий - одна или множество. Невозможно установить, какие из сицилийских "мафий", упоминаемых в правительственных сообщениях 1860-х и 1870-х годов, являлись независимыми бандами; вполне вероятно, они копировали методы, получившие к тому времени широкую известность, или же рассматривали себя как членов того самого тайного братства, к которому принадлежал босс удиторской мафии Антонино Джаммона. Проблема состоит в том, как истолковывать исторические документы. В официальных бумагах мафия упоминается часто, однако далеко не все, что называется в них мафией, было таковой на деле. Некоторые полицейские чины охотно искажали факты, подгоняя их под "теорию заговора", чтобы политикам было чем стращать своих оппонентов.

Памфлет барона Турризи Колонны является ценным источником информации благодаря тесным связям барона с мафией; и Турризи Колонна пишет лишь об одной "многочисленной секте". Впрочем, его мнение могло основываться на кругозоре, ограниченном окрестностями Палермо, и потому не может считаться решающим для остальной Западной Сицилии. В полицейских рапортах периода 1860-1876 годов перечисляются разные банды, враждовавшие между собой в сицилийских городах и деревнях. Правда, отсюда нельзя cделать вывод о существовании многих мафий: ведь междоусобицы, о которых идет речь, легко могли возникнуть и внутри организации, как доказывают примеры из жизни современной Коза Ностры.

Как бы ни относиться к этим свидетельствам, сам факт их наличия заставляет задаться следующим вопросом: если мафия существовала уже в 1860-е и 1870-е годы и если современные историки располагают подтверждающими это данными, то неужели жившие в те времена не имели этих данных, позволяющих разобраться в том, что такое мафия, и изыскать способы борьбы с нею? К 1877 году в Италии имелись памфлет Турризи Колонны, результаты парламентского расследования восстания 1866 года, работа Франкетти об "индустрии насилия", меморандум доктора Галати, адресованный министру внутренних дел, и многие другие материалы. Почему же никто не сумел воспрепятствовать мафии? Отчасти ответ состоит в том, что у итальянского правительства было в ту пору слишком много иных забот. Но главная причина - куда более постыдного свойства. Год 1876 представляет собой своего рода водораздел: в этом году мафия сделалась неотъемлемой частью итальянской системы управления.

Глава 2. Мафия проникает в итальянскую власть: 1876-1890 гг. "Инструмент местного управления"

Свидетельства о злоключениях доктора Галати от рук удиторской мафии не покрылись архивной пылью: они вошли в подготовительные материалы полномасштабного парламентского расследования относительно соблюдения законности и порядка на Сицилии, проведенного летом 1875 года; результаты, однако, были опубликованы только в январе 1877 года. Это парламентское расследование - первое, непосредственно касающееся мафии, - показывает, сколь многое относительно сицилийской мафии было известно итальянским властям. Вдобавок это расследование стало частью грандиозной политической драмы, разыгравшейся в стране в 1875-1877 годах; последняя стала прекрасной иллюстрацией того, что итальянская политическая система не только не сумела справиться с мафией, но и приняла активное участие в ее создании и развитии.

Карта итальянской политической жизни после объединения страны немного напоминала карту Палермо: лабиринт узких улочек под сенью прямых главных улиц. Полтора десятилетия после объединения Италией управляла аморфная коалиция так называемых "правых"; ее ядро составляли консервативные землевладельцы из северных районов страны. Оппозиция - еще более аморфная группировка "левых", опиравшаяся на Юг и на Сицилию, - требовала увеличения объемов государственной поддержки и большей демократии. Однако различия между этими двумя коалициями были не столько политическими, сколько культурными. "Правым" часто казалось - без всякого, следует признать, на то основания, - что многие члены парламента с Юга и с Сицилии обязаны своим присутствием в парламенте "грязной" избирательной политике и тем избирательным технологиям, которые подразумевают подкуп сторонников и запугивание противников. В глазах же "левых" оппоненты выглядели надменными лицемерами, предавшими идеалы, заложенные в основу итальянской государственности, и презиравшими Юг.

История о парламентском расследовании началась в 1874 году, когда коалиция "правых" столкнулась с серьезными неприятностями. Основной причиной этих неприятностей оказалась, конечно же, Сицилия, где "правые" традиционно почти не имели поддержки. К 1874 году по ряду обстоятельств (прежде всего в связи с налоговой политикой центра) Сицилия выскользнула из политической упряжки "правых". На ноябрьских выборах сорок из сорока восьми избирательных округов острова поддержали представителей оппозиции и дали им места на парламентских скамьях в Риме. Среди тех, кто возглавлял избирательную кампанию на острове, был и специалист по "секте" Николо Турризи Колонна. Ему помогал Антонино Джаммона - правая рука барона и злой гений доктора Галати. Влияние Джаммоны обеспечило "левым" около пятидесяти голосов - и это в годы, когда лишь два процента населения имели право выбирать и быть избранными, а нескольких сотен голосов обычно оказывалось достаточно для победы.

Несмотря на поражение на выборах в ноябре 1874 года, "правые" в Риме цеплялись за власть. Во время выборов и сразу после них коалиция прибегала к ранее опробованной тактике: раздувала "криминальный след", дабы дискредитировать соперников. В ноябре 1874 года "правые"- гораздо резче, чем прежде - обвинили сицилийских парламентариев в стремлении разрушить единство страны, в коррупции, в использовании наемных бандитов для получения нужного результата на выборах и даже в принадлежности к мафии.

В рамках этой тактики правительство вскоре после выборов предложило парламенту ратифицировать ряд весьма суровых антикриминальных законов: в частности, одно из предложений гласило, что подозреваемым в связях с преступными организациями и их политическим покровителям грозит тюремное заключение без суда и следствия сроком до пяти лет. Комитету, на рассмотрение которого были переданы эти предложения, представили целую гору доказательств, собранных префектами, магистратами и полицейскими. Указывалось, к примеру, что на протяжении 1873 года в северной области Ломбардия одно убийство приходилось на 44 674 человека, тогда как на Сицилии одно убийство совершалось почти в пятнадцать раз чаще (на 3194 человека). Официальные доклады извещали, что мафия контролирует всю Западную Сицилию и даже несколько городов на востоке, наподобие Мессины - крупного порта, задействованного в импорте цитрусовых. Относительно того, является ли мафия единым целым и какую роль в ней играет пресловутый сицилийский менталитет, мнения префектов разделились. Впрочем, большинство сходилось в том, что сила мафии - в рэкете и в запугивании свидетелей, и что среди мафиози можно встретить сицилийцев любого социального статуса. Префект Агриженто, города на юго-западе острова, считал мафиози особой "разновидностью" людей.

"Мафиозо можно стать, лишь выказав храбрость, как ее понимают эти люди, - незаконно носить оружие, сражаться по любому поводу и без повода, предавать, убивать, делать вид, что прощаешь, чтобы отомстить в другое время и в другом месте (личная месть за полученные раны - основной принцип мафии), хранить гробовое молчание относительно совершенных организацией преступлений, отрицать перед властями свою осведомленность о чем бы то ни было, приводить фальшивых свидетелей, дабы добиться осуждения невиновных, и мошенничать всегда и везде".

Хорошо осведомленный и не склонный к фантазиям корреспондент "Тайме" в Риме тщательно изучил подобные свидетельства и сделал тревожный вывод: мафия представляет собой "тайную секту, с организацией столь же совершенной, как у иезуитов или у франкмасонов, а ее секреты охраняют как зеницу ока".

Предъявив парламенту все эти данные и инициировав рассмотрение нового уголовного законодательства, "правые" изо всех сил стремились внушить итальянскому народу: они - антимафиозное правительство, уступающее напору промафиозной оппозиции. "Левые" же, вполне естественно, сочли, что "правые" зарвались. Под юрисдикцию предложенных правительством законов попадали не только люди наподобие барона Турризи Колонны, цо и большинство сицилийских собственников - истинных жертв мафии. После объединения страны они рассчитывали на помощь правительства в борьбе с организованной преступностью, но надежды эти оказались тщетными. Теперь, когда их терпение почти иссякло и они дружно проголосовали за оппозиционных кандидатов, им дали понять, что государство сомневается в их благонадежности. Так были возведены декорации для принципиальной политической конфронтации.

Кульминация наступила во время напряженных десятидневных парламентских дебатов в июне 1875 года. С самого начала слушаний один за другим парламентарии от Сицилии выступали в защиту репутации острова. Некоторые из них отрицали сам факт существования мафии и утверждали, что мафия - лишь повод для властей расправиться с оппозицией. Они рассуждали об антисицилийских предубеждениях в обществе и в качестве доказательства ссылались на высказывание полицейского префекта, который в своем докладе именовал островитян "моральными уродами", понимающими только кнут.

Детонатором конфронтации стала речь, благодаря которой эти дебаты вошли в историю как самые жаркие за всю историю итальянского парламента с 1861 года. На ранней стадии дебатов представители "левых" не уставали удивляться тому, что упорно хранит молчание их коллега - главный прокурор апелляционного суда Палермо с 1868 по 1872 год, жилистый и лысоватый Диего Тайани, по причине недавнего служебного положения знавший в подробностях о том, как "правые" управляли Сицилией. Он считался своего рода тайным оружием "левых", поэтому коллеги по коалиции прилагали все усилия, чтобы заставить его высказаться. Сам Тайани, как бывший государственный чиновник, не скрывал своего нежелания выступать, но в конце концов, разгоряченный как укорами коллег, так и неуклюжими попытками "правых" оправдаться, он вышел на трибуну.

Свою речь Тайани начал с насмешки, обращенной к "левым": отрицать существование мафии, заявил он, все равно что отказываться видеть солнце. Последующие, куда более резкие инвективы он обратил уже против "правых". Как выразилась одна проправительственная газета, "с убийственной усмешкой" на губах Тайани сообщил парламенту, что после восстания 1866 года "правые" одобрили сотрудничество полиции с мафией. По его словам, мафиози получили свободу действий в обмен на предоставление властям информации о преступниках- "индивидуалах" и о всевозможных "подрывных элементах".

Сам Тайани оказался участником наиболее скандального по своим результатам расследования, связанного с фигурой Джузеппе Альбанезе, шефа полиции Палермо, назначенного на этот пост в 1867 году. Альбанезе во всеуслышание заявлял, что берет пример с чиновника режима Бурбонов, сумевшего "заинтересовать мафию в сохранении мира". Подобный подход к решению проблемы мафии один из современников назвал "гомеопатическим". Он подразумевал установление приятельских отношений с мафиози, использование последних в качестве сборщиков голосов и тайных полицейских осведомителей, а также - оказание им содействия в "приструнивании" бандитов-конкурентов.

В 1869 году, продолжал Тайани, шефа полиции Альбанезе ранили ножом на одной из площадей Палермо. Как выяснилось при расследовании, нападавшим оказался мафиозо, которого Альбанезе шантажировал. Более того, стало известно, что Альбанезе покровительствовал бандитам, осуществившим налет на здание апелляционного суда, прокопавшим туннель под главной улицей города, чтобы проникнуть в сберегательный банк, и похитившим ряд драгоценностей из городского музея Палермо. Все похищенное было обнаружено в доме помощника Альбанезе.

По утверждению Тайани, шеф полиции Альбанезе был далеко не единственным коррумпированным полицейским чином. В 1869 году, находясь при исполнении обязанностей главного прокурора, Тайани узнал, что в местечке Монреале, в окрестностях Палермо, преступления совершаются фактически с одобрения командира местного отряда Национальной гвардии. Вскоре после того как это выяснилось, двое арестованных бандитов, согласившихся давать показания, были найдены мертвыми. Шеф полиции Альбанезе не только приостановил расследование этих смертей, но и заявил магистрату, который вел дело, что "радея об общественном благе, власти приказали уничтожить этих людей". В 1871 году по распоряжению Тайани Альбанезе предъявили обвинения в организации убийства свидетелей следствия в Монреале. Впрочем, обвинение быстро рассыпалось из-за недостатка улик, а Тайани в знак протеста подал в отставку и выставил свою кандидатуру от "левых" на парламентских выборах.

Прежде чем Тайани успел закончить свое выступление, его перебил Джованни Ланца, сухопарый и желчный старик, бывший премьер-министр страны и министр внутренних дел Италии в ту пору, когда и происходило описанное Тайани "сдруживание" полиции с мафией. По происхождению сын кузнеца, Ланца являлся для "правых" символом их морального превосходства над политическими оппонентами. Но едва он принялся гневно отвергать обвинения Тайани, как его слова заглушили крики, улюлюканье и свист. Парламентские дебаты превратились в площадную склоку, отовсюду раздавались оскорбления и брань, кое-где дошло и до рукоприкладства. Тайани оставался на трибуне и молча, все с той же "убийственной усмешкой", наблюдал, как друзья Ланцы выводят бывшего премьер-министра из зала заседаний. Между тем склока выплеснулась в коридоры парламента, и заседание пришлось прервать. , Только на следующий день Тайани смог завершить свою речь суровым приговором: "Сицилийская мафия неуловима и опасна не потому, что она настолько сильна. Она неуловима и опасна, поскольку является инструментом местного управления". В ответ Ланца потребовал создания парламентской комиссии по расследованию обвинений - но политический урон правительству уже был нанесен. Борьба коалиции "правых" за наведение порядка отныне выглядела в глазах избирателей всего-навсего пропагандистской уловкой. Никто больше не верил, что в парламенте политики делятся на сторонников и противников мафии. Чтобы спасти репутацию, итальянские парламентарии поступили так, как поступают члены всех парламентов мира, когда ситуация выходит из-под контроля - инициировали парламентское расследование и создали соответствующую комиссию. При этом итальянский парламент дружно проголосовал за введение на Сицилии мер, сопоставимых с чрезвычайным положением (впрочем, эти меры остались лишь на бумаге). Комиссии вменялось в обязанность изучить "проблему мафии" - и столько всего, связанного с Сицилией еще, что можно было не сомневаться: ничем серьезным мафии это расследование не грозит.

Не удивительно поэтому, что англофилы Франкетти и Соннино не поверили результатам парламентского расследования и решили некоторое время спустя провести собственное. Люди, с которыми Франкетти и Соннино беседовали после того, как парламентская комиссия закончила изучать факты из жизни сицилийского общества, единогласно подтверждали положение дел, озвученное Тайани. К слову, сегодня известно, что шеф полиции Альбанезе, которому грозил арест, бежал с острова и вернулся обратно лишь по настоянию премьер-министра Ланцы, принявшего проштрафившегося чиновника в своем доме и уверившего его в полном содействии. Известно также, что незадолго до отставки Тайани по Сицилии пошли слухи о готовящемся покушении на главного прокурора.

Девять членов парламентской комиссии прибыли на Сицилию зимой 1875-1876 годов. В каждом городе их встречали тепло и радушно, выделяли им сопровождающих и охрану и предоставляли для заседаний и слушаний помещения городских советов. Местные парламентарии использовали проводимые комиссией слушания для того, чтобы доказать абсурдность обвинений Тайани: "Что такое мафия? Начнем с того, что мафия бывает и благодетельная. Это нечто вроде клуба поборников справедливости. Я вполне мог бы оказаться добрым мафиозо. Конечно, я не мафиозо, но всякого уважающего себя и других человека можно назвать добрым мафиозо". Менее циничные политики, адвокаты, полицейские и прочие чиновники, равно как и простые граждане, наподобие доктора Гаспаре Галати, также давали показания перед комиссией. Многие свидетели говорили об интересе мафии к разведению и импорту цитрусовых и об участии мафиози в восстаниях 1860 и 1866 годов. На основе всех этих показаний вырисовывалась внушавшая самые серьезные опасения картина процветания на острове организованной преступности и политической коррупции. В распоряжении итальянских парламентариев оказалось грандиозное количество фактов, подтверждающих существование мафии.

Материалы парламентского расследования так и не были опубликованы. Когда в начале 1877 года настал срок отчета комиссии перед парламентом, коалиция "правых" уже утратила власть. Поэтому политическая востребованность собранных комиссией сведений оказалась нулевой: ни "правые", ни "левые" не стремились на деле разобраться в том, что же представляет собой организованная преступность на Сицилии. (Этим отчасти объясняется и прохладный прием, с которым публика встретила работу Франкетти по "индустрии насилия").

Отчет парламентской комиссии был оглашен в полупустой палате представителей. Вывод, к которому пришла комиссия, оказался одновременно компромиссным и ошибочным. Мафия в этом отчете характеризовалась как "инстинктивная, брутальная, фанатичная форма солидарности тех лиц и групп из нижних слоев общества, которые предпочитают зарабатывать на жизнь не упорным трудом, а насилием. Эта солидарность побуждает их выступать против государства, против закона и тех, кто надзирает за исполнением законов". Иными словами, в мафии увидели шайку ленивых жуликов, врага государства, а никак не "инструмент местного управления". К 1877 году итальянские политики обладали всеми необходимыми сведениями для того, чтобы бороться с мафией, и всеми стимулами для того, чтобы "забыть" об этих сведениях. Первый этап проникновения мафии в итальянскую политическую систему успешно завершился.

Второй этап начался даже прежде завершения первого - с образованием в марте 1876 года коалиционного правительства "левых". В состав нового кабинета после долгих размышлений вошли и парламентарии от Сицилии, избранные от оппозиции в 1874 году. Министром внутренних дел стал Джованни Никотера, юрист, сражавшийся вместе с Гарибальди и лучше всех остальных разбиравшийся в южно-итальянской политике - по той простой причине, что он был ведущим ее представителем. Никотера вознамерился превратить здание министерства на Пьяцца Навона в эффективную машину для сбора голосов избирателей. Сторонников оппозиции не подпускали к выборам или организовывали полицейское преследование, тогда как сторонникам коалиции "левых" доставались правительственные субсидии и теплые места. В ноябре 1876 года тактика Никотеры принесла "левым" сокрушительную победу - 414 мест в парламенте против 94 у "правых". Сам Никотера победил на выборах в округе Салерно с результатом 1184 голоса против одного у оппонента; хочется верить, что, по крайней мере, семья этого единственного смельчака не пострадала.

К проблемам преступности Никотера подошел с тем же рвением. В 1876 году на Сицилии по-прежнему царила анархия, причем от отсутствия закона страдали не только местные жители, но и иностранцы. Так, 13 ноября 1876 года на окраине горняцкого поселка Леркара Фридди был похищен молодой управляющий компании по добыче серы, англичанин Джон Форрестер Роуз. По сообщению "Тайме", пока не был уплачен выкуп и Роуза не освободили, с похищенным обращались хорошо; впрочем, американская пресса утверждала, что жена согласилась заплатить похитителям только после того, как получила почтой отрезанные уши мужа. Не приходилось сомневаться, что похитители имели связи в зажиточных кругах Палермо, где вращалась миссис Роуз, и что выкуп был передан при посредничестве мафии.

Никотера сознавал, что от него требуется проявить хотя бы видимость деятельности. Сам он не отличался политической изворотливостью: своим возвышением он был обязан масонам и - о чем предпочитали не говорить вслух - каморре, этой неаполитанской мафии. В ситуации же на Сицилии Никотера не ориентировался и не располагал на острове достаточным количеством сторонников. Поэтому он был шокирован, узнав от помощников о том, сколь крепки связи сицилийской мафии с местными политиками и сколь сильно влияние мафии на полицию и суды. Никотере пришлось признать, что сицилийские богачи "погрязли в компромиссах с мафией".

Через месяц после похищения Роуза, не позаботившись о том, чтобы ввести меры, на которых двумя годами ранее настаивали "правые", Никотера назначил в Палермо нового префекта, наделив того полномочиями по организации очередной кампании беспощадной борьбы с преступностью. Как это происходило при "правых", города и деревни окружались по ночам солдатами, подозреваемых депортировали в массовом порядке. Как и при власти "правых", эти репрессии вызвали публичное недовольство ряда сицилийских политиков, включая друга "секты" барона Турризи Колонну. И по примеру своего предшественника Ланцы, Никотера воспользовался репрессиями, чтобы расправиться с теми, кто казался ему подозрительным, и привести к покорности потенциальных союзников. Когда один сицилийский землевладелец, которого подозревали в тесных контактах с мафией, опубликовал в газете открытое письмо с критикой методов Никотеры, последовал арест брата издателя газеты; арестованного освободили лишь после того, как заручились обещанием издателя впредь не публиковать "непроверенных" материалов.

Кампания "правых" завершилась неудачей, а вот Никотера, как ни удивительно, преуспел. В ноябре 1877 года, через год после своего назначения на должность, он заявил о полной победе над "бандитами", терроризировавшими Сицилию с 1860 года. Удалось даже застрелить человека, похитившего несчастного мистера Роуза. Причина успеха Никотеры состояла в том, что он предложил сицилийским политикам взаимовыгодную сделку: благожелательное отношение правительства в обмен на отказ от сотрудничества с бандитами. Под "бандитами" имелись в виду мафиози, создававшие проблемы правительству или не пользовавшиеся "нужным" политическим покровительством. Политиков попросили удостовериться в том, чтобы их друзья из индустрии насилия соблюдали приличия и не превышали политически допустимый уровень таких преступлений, как похищения и убийства. Под преследование при окончательном "умиротворении" острова подпадали только исполнители наиболее жестоких преступлений. В ознаменование заключения сделки семьдесят городских и деревенских советов провинции Палермо прислали письма в поддержку усилий Никотеры и полиции. Эта демонстрация всенародной любви была, возможно, организована префектом Палермо, однако из нее следовало, что через семнадцать лет после вторжения Гарибальди на Сицилию во имя объединения Италии между Римом и Сицилией наконец-то достигнуто политическое согласие.

Через месяц после объявления о триумфальной победе над "бандитами" Никотера ушел в отставку. Деспотичность, которую он выказывал во всем, делала его одновременно угрозой и очевидной жертвой интриг внутри коалиции. Однако с его уходом расследования деятельности мафиозных группировок не прекратились. До суда дошли такие дела, как преступления банды "ступпагьери" ("фитилеров") в Монреале, "братьев" из Багьерии, шайки "Фонтана нуова" в Мизильмери и банды мельников-вымогателей из Палермо. (История одной из банд - "Фрателланца", то есть "братства" из Фавары - рассказывается в следующей главке.)

Картина, складывавшаяся на основании этих расследований, была ожидаемо противоречивой. Некоторые pentiti давали настолько откровенные показания, что двое из них были убиты. Однако на каждое показание, подтвержденное, так сказать, посмертно, немедленно находилось другое, вызывавшее сомнение близостью свидетеля к власть предержащим; кое-кого из подследственных спасали от преследования важные политические фигуры. Одни полицейские ревностно - порой даже чересчур - добывали факты против мафии, другие прилагали все усилия, чтобы эти факты исказить или вообще устранить из рассмотрения. Поэтому и приговоры варьировались от признания невиновности подсудимых, как в случае со "ступпагьери", до смертной казни, как в случае с cosca Пьяцца Монтальто с юго-восточной окраины Палермо - двенадцать членов этой банды были повешены в 1883 году. Отдельные высокопоставленные подозреваемые, задержанные как пособники организованной преступности, сумели избежать наказания. Многих же мафиози репрессии вообще не коснулись - у них имелись "нужные" политические покровители.

Суды в конце 1870-х - начале 1880-х годов следовали один за другим, и постепенно становилось ясно, что сделка, заключенная Никотерой, вполне себя оправдывает. Римские чиновники вели дела с сицилийскими политиками, опиравшимися на поддержку мафии. Мафиози мало-помалу становились частью новой политической реальности. "Люди чести" продолжали заниматься рэкетом и прочим преступным бизнесом, но они также усвоили, что для выживания мафии все более и более актуальным становится наличие политических связей. Сицилийские политики получили шанс, в котором им так упорно отказывали "правые": они вступили на национальную арену, оказались наконец участниками того загадочного подковерного процесса, который определял, сколько власти и привилегий будет отпущено провинциям из Рима. Вдобавок коалиция "левых" расходовала на Сицилию гораздо больше средств, чем "правые", - на строительство дорог, мостов, гаваней, больниц, психиатрических лечебниц и школ, на проведение канализации и уборку мусора. Все эти действия сулили политикам и преступникам постоянный доход и укрепление власти. Мафиози быстро поняли, что "левые" также намереваются использовать их в качестве "инструмента местного управления", но немного иначе, чем "правые". Если "правые" стремились подчинить Сицилию штыками, "левые" предпочитали "борзых щенков". При "левых" мафия и политики, с нею связанные, стали все глубже запускать руки в государственный карман.

Сделка, заключенная Никотерой, создала прецедент, на который итальянское правительство так или иначе опиралось в управлении Сицилией на протяжении сорока лет. Даже сегодня мафия претендует на то, чтобы считаться "инструментом местного управления". При этом, как и в 1875-1877 годах, "люди чести" не вмешиваются в политику и крайне редко поддаются искушению изменить итальянский политический вектор. Гораздо чаще они приспосабливаются к обстоятельствам, заключая сделки с политиками любой партийной принадлежности.

Братство Фавара: мафия в "Серном крае"

В начале девятнадцатого столетия на золотистых холмах внутренней Сицилии начали появляться бледно-желтые пятна. Остров обладал своего рода природной монополией на один из основных материалов промышленной революции - серу, которую использовали в производстве множества товаров, от фунгицидов и удобрений до бумаги, пигментов и взрывчатки. Равнины и холмы юго-западных провинций Агриженто и Каль-танисетта перекапывались в поисках серы, залегавшей под землей толстыми пластами. Походило на то, будто начали, наконец, проявляться симптомы некоего геологического заболевания. В тех местах, где добывали серу, нередко можно было углядеть призрачный голубоватый дымок над calcaroni - нагромождениями породы, из которой выпаривали коричневую жидкость. Дым отравлял окрестные земли и губил здоровье животных и людей. А работа на серных копях была сущим адом: обмороки случались постоянно, любой пожар приводил к тому, что люди задыхались от ядовитых паров сернистого газа. В 1883 году на копях погибло сто человек - и это считалось в порядке вещей.

Серные копи Сицилии клеймились позором в национальной прессе - и не только из-за ущерба, которому подвергалось здоровье рабочих. Итальянское общественное мнение более всего было озабочено здоровьем мальчиков, самым младшим из которых было по семь-восемь лет; их нанимали, чтобы возить породу от разреза к calcaroni. Жизнь этих детей представляла собой настоящий кошмар: мизерную плату забирали родители, а ребятишкам в награду за труды изредка доставались кружка с вином или окурок сигары. Огромные корзины с камнями деформировали позвоночник. Вдобавок непредвзятые свидетели упоминали о "диких инстинктах злобы и аморальности"; на серных копях процветала педерастия.

В марте 1883 года в Фаваре - городке в самом центре "Серного края" недалеко от юго-западного побережья Сицилии - в полицию обратился железнодорожный служащий, который заявил, что его пригласили вступить в тайное республиканское общество под названием "Фрателланца", то есть "братство". Пригласил его некий строитель, сообщивший, что в братстве приняты особые опознавательные знаки, которые следует изучить, дабы не подвергнуться случайному нападению других членов общества. В этих словах служащий ощутил угрозу для себя и предположил, что за "братством" скрывается криминальная организация.

Эти показания были даны после того, как Фавара несколько недель пребывала в страхе. Все началось вечером 1 февраля, когда двое в капюшонах застрелили мужчину близ таверны, где праздновалось крещение новорожденного. Полиция предположила, что стрельба стала результатом ссоры в таверне, а то обстоятельство, что никто из участников праздника не смог опознать убийц, истолковала как соучастие в преступлении. В итоге все, кто находился в таверне, были арестованы.

По Фаваре между тем гулял слух, что убитый являлся членом преступного синдиката. На следующий день этот слух получил подтверждение - за городом было обнаружено тело члена конкурирующей шайки. Его убили выстрелом в спину и отрезали ему правое ухо. Внезапно Фавара очутилась на грани гражданской войны. В последующие дни члены обеих групп старались не выходить на улицы поодиночке, держались настороженно и не выпускали из рук оружие. Но затем напряжение неожиданно спало, кровопролитная стычка так и не состоялась. Лишь когда в участок обратился железнодорожный служащий, полиция сумела реконструировать события.

За период с марта по май 1883 года в Фаваре и окрестностях было арестовано более двухсот человек. Одного из лидеров "Фрателланцы" задержали в разгар обряда посвящения двух новых членов. Поразительно - он имел при себе текст устава криминальной организации. На допросе он показал, что члены "братства" тянули жребий, чтобы решить, кто из них совершит убийство, спланированное боссами. Последовали и другие признания. Из дальних гротов, высохших колодцев и заброшенных разрезов доставались скелеты жертв. Были обнаружены другие копии устава "братства" и схема организации.

Суд над членами "Фрателланцы" в 1885 году проходил в переоборудованном помещении церкви Святой Анны в Агриженто. На скамье подсудимых, скованные друг с другом, выстроились четырьмя рядами сто семь обвиняемых. Многие отрицали свою вину, ссылаясь на то, что прежние показания были получены под пытками. Впрочем, тактика не сработала: "братьев" признали виновными и приговорили к тюремному заключению. Это был редкий успех в борьбе правосудия с мафией.

Расследование данного дела позволило полиции узнать много интересного о криминальной организации, сложившейся за пределами Палермо, в "Серном крае" провинций Агриженто и Кальтанисетта. Следователи представили суду многочисленные доказательства преступной деятельности "братства", но не смогли - или не захотели - оценить степень влияния этой организации на жизнь Фавары. Сегодня можно с уверенностью говорить о том, что "братство" было куда более сложной и опасной организацией, нежели рассудили власти. В том, что мафия так долго продержалась в "Серном крае" и в остальной Западной Сицилии, отчасти виновато именно государство, недооценившее степень угрозы.

Полиция узнала о "братстве", когда ему едва исполнилось несколько недель. Оно сложилось на встрече боссов двух криминальных группировок Фавары, которые сошлись, чтобы обсудить всплеск насилия в городе после убийства у таверны. Как ни удивительно, учитывая интересы на кону и жестокость обеих сторон, на встрече было не только достигнуто перемирие, но и заключено соглашение об объединении.

Устав "братства" был старше его самого: обе банды этим правилам следовали еще с тех пор, когда они действовали по отдельности. Всякому, наслышанному об истории доктора Галати и мафии Удиторе, эти правила покажутся чрезвычайно знакомыми. Вот, к примеру, ритуал посвящения: кандидату укалывают палец, чтобы размазать кровь на святом образе. Когда образ сжигается, посвящаемый произносит клятву: "Клянусь своей честью хранить верность Братству, как Братство верно мне. И как горит этот святой с несколькими каплями моей крови, так и я готов сгореть и пролить свою кровь за Братство. Как этот пепел и эта кровь уже никогда не вернутся в прежнее состояние, так и я никогда не покину Братство". В организации насчитывалось около пятисот членов, завербованных из поселений в окрестностях Фавары, поэтому "братству" требовался и ритуал опознания. Подобно ритуалу Палермо, разговор начинался с больного зуба. (В докладе главного прокурора Палермо министру юстиции в 1877 году утверждалось, что этот ритуал принят на острове повсеместно.)

Структура "братства" во многом напоминала структуру Коза Ностры, описанную столетие спустя Томмазо Бушеттой. Организация делилась на decine - десятки; у каждой десятки имелся руководитель, известный только своим подчиненным и верховному боссу.

Следователи также выяснили, что отношения между членами "братства" считались более священными, чем кровные узы. Один из фаварских мафиози, Розарио Алаимо, рассказал полиции, как "братья" вызвали его в таверну, чтобы сообщить, что его племянник оказался предателем; ему предоставили выбор между убийством племянника и собственной смертью. Он выбрал первое, причем страх заставил его произнести тост: "Вино сладко, но человеческая кровь слаще". Несколько дней спустя он помог заманить племянника в ловушку, и тот был убит. В доказательство своих слов Алаимо отвел полицейских к полуразрушенному замку, где спрятали тело убитого. По возвращении в камеру он повесился. Говорили, что он хотел покончить с собой способом, наиболее близким к тому, которым расправились с его племянником, - а юношу задушили удавкой.

Даже сегодня мафия прилагает немалые усилия к тому, чтобы в полной мере использовать преимущества кровного родства. Поскольку родственные узы помогают крепить единство семьи, в организацию часто принимают племянников, братьев и сыновей мафиози. Однако привязанность к родственнику может быть и дестабилизирующим фактором, если она мешает выполнению первого правила мафиозного устава - подчинению capo. Поэтому мафиози вынуждены время от времени доказывать, чему в жизни они привержены более всего. Если у мафиозо есть брат, тоже "человек чести", и если этот брат нарушает устав, мафиозо, вероятнее всего, предложат тот же трагический выбор, который "братья" предложили Алаимо - убить брата своими руками или погибнуть вместе с ним. Кровные узы важны, но преданность "фирме" важнее. Для некоторых "людей чести" убийство члена семьи становится даже предметом гордости. Как похвалялся в 1980-е годы мафиозо Сальваторе "Тортуччо" Конторно: "Я единственный, кто моет руки в собственной крови".

Сходство устава "братства" с правилами cosche из Палермо поражало следователей еще в 1883 году, но, как представляется, важность этого обстоятельства ускользнула от внимания криминалистов той поры. Фаваро и Палермо находятся на противоположных побережьях острова, их разделяет сотня километров гористой местности и ужасных дорог. Тот факт, что мафия в обоих городах придерживалась схожих правил, объясняется, быть может, совместным нахождением главарей "братства" и бандитских боссов Палермо в тюрьме на острове Устика. Именно в тюрьме они познакомились, и фаварцев, вполне вероятно, приняли в мафию. После освобождения они, естественно, продолжали поддерживать контакты с мафиози из других областей Сицилии. Чтобы стать мафиозо, требовалось вступить в местную шайку, после чего перед человеком открывались широчайшие возможности для установления связей в преступном мире.

Следователи сочли обряды, связывавшие членов фаварского сообщества в единое целое, "примитивными". Они полагали, что побудительными мотивами деятельности "братства" являлись "первобытные инстинкты" вендетты и омерты. Один из магистратов писал о "варварском мистицизме" обряда посвящения; тост, которым Алаимо согласился убить собственного племянника, этот человек охарактеризовал как "чистой воды каннибализм".

Слова "примитивный", "дикарский", "отсталый" как нельзя лучше выражают слепоту итальянского общества девятнадцатого столетия по отношению к мафии. В данном случае они способствовали отвлечению внимания следователей от роли, которую "братство" вне всякого сомнения играло в экономике провинции. Из ста семи человек, осужденных за участие в преступном сообществе, 72 работали на добыче серы. Среди них были как простые рабочие, так и инспекторы, и даже владельцы мелких разрезов. Этот совместный деловой интерес, по всей видимости, объясняет ту легкость, с которой две соперничающих банды объединились во "Фрателланцу": экономическая рациональность одолела жажду мести. Следствие также раскрыло сеть покровителей "братства" - землевладельцев, аристократов, бывших градоначальников... Никто почему-то не поинтересовался, с какой стати эти люди решили облагодетельствовать своим покровительством "дикарей".

Несмотря на свою поистине адскую сущность, серные разработки на Сицилии велись с применением не менее сложных производственных технологий, чем на плантациях цитрусовых. Мальчики, с которыми обращались немногим лучше, чем с бессловесным скотом, находились в самом низу длинной лестницы подрядчиков и субподрядчиков. Земельное дворянство сдавало территории в аренду предпринимателям, те нанимали инспекторов за процент от выработки, инспекторы же находили маркшейдеров, охранников и старателей. Чем длиннее становилась цепочка, тем равномернее распределялись риски производства товара, пользовавшегося международным спросом.

Старателям - их называли "добытчиками" - платили сдельно. Именно они подряжали ребятишек. Они славились своим упорством, буйным характером и склонностью к шумным попойкам и ссорам с нередким летальным исходом. По меркам того времени (и места, где велись работы) их никак нельзя назвать бедняками; в известном смысле они были предпринимателями. Некоторым из них подчинялись трое-четверо менее удачливых. Многие не упускали случая щегольнуть своим добытым тяжким трудом положением. Англичанка, вышедшая замуж за сицилийского землевладельца из "Серного края", оставила нам такой портрет типичного старателя: "Одевается он весьма вычурно, и по воскресным дням можно видеть, как он вышагивает по улице в изящном черном сюртуке, в высоких лакированных сапогах с отворотами и в широком черном, с зеленой оторочкой плаще с капюшоном". (Неясно, были ли плащи с капюшонами, которые носили члены "братства", знаком принадлежности к обществу или признаком достатка старателей - или тем и другим одновременно.)

Конкуренция в добыче серы была крайне высока. И, как это повелось в Западной Сицилии, конкуренция неизбежно порождала насилие. На каждой ступеньке иерархической лестницы, от землевладельца до последнего старателя, организованное насилие и умение им пользоваться считались важнейшим экономическим преимуществом. Предприниматели, управляющие, инспекторы, охранники и старатели образовывали картели, чтобы выжить конкурентов. Как и лимонные плантации вокруг Палермо, серные копи стали настоящим рассадником преступности.

Если отказаться от порочной, по своей сути "дикарской", теории, дело "Фрателланцы" может дать нам представление о том, как складывалась в мафии фигура крестного отца. Отнюдь не случайно убийство, после которого возникло "братство", было осуществлено на праздновании крещения новорожденного. Убить человека на таком празднике - значит уязвить гордость не только семьи убитого, но всей конкурирующей банды. Вот почему это убийство вызвало столь жестокую реакцию - выстрел в спину и отрезание правого уха.

На Сицилии, как и в Южной Италии в целом, крестины важны не столько потому, что новорожденный становится членом общества, сколько из-за того, что благодаря им в семью вступает новый крестный. Обряд крещения делает отца ребенка и крестного отца compari - "со-отцами". Это чрезвычайно знаменательное событие: даже братья, ставшие compari, вынуждены отказаться от привычного "tu" ("ты") и перейти на официальное "voi" ("вы"). До конца своих дней "со-отцы" обязаны выполнять просьбы друг друга - просьбы какого угодно свойства. Крестьяне и старатели любили рассказывать о страшных муках, которым Иоанн Креститель, святой покровитель compari, подвергает тех, кто предает своих "со-отцов".

Этот социальный институт, известный под названием сот-paratico, действует, образно выражаясь, наподобие клея - он расширяет кровные узы, обеспечивает дружбу, мир и сотрудничество. Двое схватившихся на ножах вполне могли отказаться от кровопролития и стать compari, дабы избежать стычки, способной нанести урон семьям обоих. Батрак мог пригласить в крестные своему ребенку влиятельного человека, пообещав ему послушание и верность в надежде на возможные милости. Удачный выбор крестного отца для ребенка мог принести работу на серных копях, земельный участок в аренду, ссуду или милостыню.

Впрочем, положение крестного отца обязывало ко многому. Сицилийское выражение "fari i сотрап" ("вести себя как со-отец") означает также человека, готового участвовать в противозаконном предприятии, помогать совершить преступление. Связь между сотрап скрепляет общество, но она также объединяет людей криминальными интересами. Мафиози часто скрепляют узы внутри организации, становясь сотрап. Старших "людей чести" иногда именуют "крестными отцами" в знак уважения, поскольку этот статус является исключительно значимым в обществе. Даже сегодня мафиозный крестный отец участвует в посвящении кандидата (его рождении в качестве мафиози), как compare участвует в крещении новорожденного.

Мафия с самого начала использовала весьма изощренные методы проникновения в сицилийскую экономику - и не менее изощренные способы восприятия и адаптации тех традиций верности в сицилийской культуре, которые могли пригодиться для ее смертоносных целей. Другими словами, мафия никогда не была "отсталой", сколько бы ни утверждали обратное.

"Дикари"

К моменту обнаружения фаварского "братства" феномен мафии успел сойти с первых полос газет и очутился в тихой области академических изысканий. Главный прокурор Фавары отправил свой отчет в академический журнал "Архивы психиатрии, криминальной науки и криминальной антропологии по изучению психики душевнобольных и преступников". Редактором этого журнала был выдающийся криминалист Чезаре Ломброзо, который за пределами Италии считался наиболее знаменитым итальянским интеллектуалом своего времени. Славу ему принесла работа "Преступный человек", впервые опубликованная в 1876 году. В этой работе он выдвигал тезис о том, что преступников можно идентифицировать по определенным физическим недостаткам - отсутствию ушных мочек, низкому лбу, длинным рукам и тому подобному. Он назвал эти недостатки "криминальными признаками". Согласно Ломброзо, наличие криминальных признаков доказывает, что преступники - всего лишь биологические анахронизмы, случайные рудименты человеческой эволюции. Вот почему они выглядят как "дикари", то есть представители неевропейских народов, и даже как животные. Что касается неевропейцев, они, по мнению Ломброзо, стоят на более низкой ступени расовой лестницы и потому преступны по природе. Доводя собственную логику до абсурда, Ломброзо делал вывод, что животные - поголовно преступники.

Ныне нелепость теории "криминальной антропологии" более очевидна, чем во времена Ломброзо. Итальянцы, граждане новообразованного и потому слабого государства, с самого объединения страны столкнулись с всплеском криминальной активности. В результате многие из них приняли теорию Ломброзо, из которой следовало, что Италия не виновата в разгуле преступности (биология - отличный козел отпущения). Предлагая читателям своего рода политическое утешение, "Преступный человек" (и его откровенно расистское продолжение "Женщина: проститутка и преступница") одновременно потакал вкусам публики иллюстрациями, на которых приводились "преступные" уши, "преступные" гениталии и так далее. А тем, кто собирался на его лекции в Туринском университете, Ломброзо - коротконогий и толстый, похожий на белку человечек - демонстрировал криминальные признаки на телах заключенных, которых специально привозили из местной тюрьмы.

Отношение Ломброзо к мафии сформулировано в его работах довольно расплывчато. Он приписывал возникновение мафии совокупности причин - расовой предрасположенности, погоде, "социальному гибридизму" (что бы это ни означало) и даже политике монашества, поощрявшего безделье бесплатной раздачей еды попрошайкам. У его теории нашлось множество противников, указывавших, что выкладки Ломброзо противоречивы и не подтверждаются фактическими данными. Однако многие из этих критиков серьезно недооценивали мафию. Они полагали, что корни преступности следует искать в социальных проблемах. Бедность заставляет крестьян и рабочих формировать преступные сообщества. Мафия, следовательно, примитивна - с точки зрения социума. Она существует только потому, что Сицилия задержалась в средневековье. Некоторые левые мыслители называли фаварское "братство" древним прообразом профсоюза. Они считали, что экономическая модернизация и развитие рабочего класса вскоре положат конец всем проявлениям социальной отсталости, и мафии в том числе. (Эта иллюзия до сих пор продолжает будоражить воображение представителей левого крыла.)

В 1880-е годы в полицию пришло новое поколение, вдохновленное идеями научной криминологии и социального прогресса и приступившее к созданию новой системы противодействия преступности. Одним из этих полицейских был последователь Ломброзо Джузеппе Алонджи. В своей книге "Мафия в ее проявлениях и действиях" (1886) он уделил пристальное внимание этнической психологии сицилийцев. По Алонджи, им свойственен "бескрайний эгоизм", "чрезмерное самоуважение", "склонность к насилию, презрительное высокомерие и ненависть, не иссякающая до тех пор, пока не осуществится вендетта". Алонджи не верил, что подобного рода люди способны создать криминальную ассоциацию, живущую по четким правилам. Мафия, полагал он, - не более чем ярлык, кличка, которой окрестные селяне наделили разрозненные, самодостаточные cosche, и примером такой семьи может служить фаварское "братство". Возможно, Алонджи справедливо отвергал мысль о том, что мафия возникла централизованно. Однако он ошибался, отрицая гипотезу о том, что местные cosche являются частью широкой преступной сети.

Несмотря на свои ломброзианские предрассудки, Алонджи отличался острым зрением и подмечал все несообразности в поведении людей, населявших области острова, пользовавшиеся особо дурной репутацией. Он писал, что в деревнях вокруг Палермо деньги текут рекой. Мужчины носят дорогие шляпы, сапоги и перчатки, на шеях у них толстые золотые цепи, а на пальцах - золотые же кольца и перстни. Женщины по воскресеньям надевают шелковые платья и шляпки с перьями. В праздничные дни столы буквально ломятся от еды. Семьям врачей, инженеров, чиновников и не снился тот раблезианский размах, которым кичатся люди, стоящие ниже их по своему положению в обществе.

Алонджи также отмечал, что в этих деревнях очень успешно ведут свои дела ростовщики. Впрочем, как писал десятилетием ранее в своем меморандуме о cosca из Удиторе доктор Галати, по-настоящему богаты только мафиозные боссы. "Большинство безрассудно тратит плоды воровства. Они расточают неправедно добытое, проводят время в дебошах, обжорстве, пьянстве и самом мерзком разврате". Однако в словах и повседневном поведении "людей чести" эти "излишества" никак не отражаются.

"Они одарены богатым воображением и живут бурно; их язык своеобычен, сладкозвучен, полон образов. Но язык мафиози сух, трезв, рационален... Фраза lassalu iri ("пусть его") имеет крайне презрительное значение, которое приблизительно можно истолковать так: "Дорогой мой, тип, с которым ты связался, - полный идиот. Выбирая его в качестве врага, ты теряешь достоинство"... Другая фраза, be' lassalu start ("да ладно") кажется похожей, но имеет совершенно противоположное значение. Она означает: "Этот человек заслуживает, чтобы ему преподали урок. Но пока еще рано. Подождем. Потом, когда меньше всего будет этого ожидать, он свое получит..." Настоящий мафиозо одевается скромно, держится с братским радушием, говорит вежливо. Порой он выглядит наивным и внимает вам с открытым ртом. Он терпеливо сносит угрозы и побои - а вечером убивает".

Книга помогла Алонджи сделать умопомрачительную карьеру. Убежденность в том, что мафия - "банда дикарей", и тот факт, что он всегда скрывал свои связи среди политиков, полицейских и магистратов, вероятно, имеют определенное отношение к его карьерному успеху.

Трепетное отношение Италии к сицилийским "дикарям" нашло выражение и еще в одном сочинении, одновременно более снисходительном к мафии и куда более зловещем по своим последствиям. За четыре десятка лет до Первой мировой войны худощавый и высоколобый доктор Джузеппе Пит-ре объезжал Палермо и городские окрестности в видавшем виды экипаже, служившем ему передвижным кабинетом - все свободное пространство загромождали книги и бумаги. Питре собирал народные поговорки и пословицы, сказки и песни, изучал обычаи и записывал суеверия. Называвший себя "демопсихологом" (от греческого "демос" - "народ"), Питре составлял портрет народной сицилийской культуры. Результатом его изысканий стал богатейший архив исчезающей "первобытной" духовности. Почти все теории касательно сицилийского фольклора с конца девятнадцатого столетия восходят к этому архиву; в нем содержатся почти все стереотипы относительно сицилийского характера.

Вот как профессор "демопсихологии" определял в 1889 году мафию:

"Мафия - не секта и не ассоциация, она не имеет ни правил, ни уставов... Мафиозо - не вор и не преступник... Мафия - это осознание собственного бытия, преувеличенное представление о собственной силе... Мафиозо - тот, кто всегда выказывает уважение и получает его. Когда ему наносят обиду, он не прибегает к помощи закона".

Через год после публикации труда Питре состоялся оглушительный триумф оперы "Cavalleria Rusticana"; наверняка Питре ощутил свою причастность к этому триумфу. Опера, явившая миру миф о деревенском рыцарстве, основывалась на рассказе и одноактной пьесе ведущего сицилийского автора той поры Джрванни Верга, который многое заимствовал из исследований Питре. Пускай пропущенная через восприятие других Сицилия, воплощенная в музыке Масканьи, была во многом Сицилией Питре.

После публикации своего труда Питре надолго сделался талисманом сицилийских гангстеров и их юристов; данное им определение мафии цитировалось даже в середине 1970-х годов в суде внушавшим ужас боссом мафии Корлеоне Лучано Лед-жо. Маловероятно, что Питре состоял в мафии. Однако в год первой постановки "Cavalleria" (1890) он сотрудничал в Палермо с местным парламентарием, которого характеризовал как "истинного джентльмена... удивительно прямого и честного администратора". Этот "честный администратор" на самом деле был не кем иным, как самым знаменитым мафиози рубежа столетий, человеком, опровергшим все теории об "отсталости" мафии. Его звали дон Раффаэле Палиццоло. Когда сведения о деятельности дона Раффаэле стали достоянием общественности, последняя с изумлением выяснила также, насколько глубоко проникла мафия в итальянскую политическую систему - в то время, когда страна настойчиво убеждала себя, что "люди чести" - обыкновенные "дикари".

Глава 3. Коррупция в эшелонах власти: 1890-1904 гг. Новое поколение политиков

Дон Раффаэле Палиццоло принимал своих клиентов в собственном доме - Палаццо Виллароза на виа Руджерио Сеттимо в Палермо. Они приходили с цветами и подарками, а он встречал их в постели, с наброшенным на плечи одеялом. Одни пытались устроиться на работу от городского совета, другие, магистраты и полицейские чиновники, жаждали перевода, новой должности или повышения оклада. Третьи нуждались в разрешениях на ношение оружия или в защите от преследований полиции. Городские чиновники претендовали на теплые места в комитетах и комиссиях, школьники и студенты университета приходили извиняться за упущения в учебе.

Дон Раффаэле не отличался высокомерием и внимательно выслушивал каждого просителя; затевал беседу, расспрашивал о здоровье родственников, выказывал сочувствие и обещал поддержку. Аудиенции продолжались и когда он вставал с постели, умывался, совершал ежедневный обряд завивания кончиков усов, облачался в длинный и чуть тесноватый двубортный сюртук, который итальянцы называют "редингот" (от английского riding coat).

Днем Палиццоло занимался своими делами и оказывал благодеяния. Он был землевладельцем, арендодателем, членом местного совета и совета области, состоял в правлениях фонда призрения и банка Палермо. Кроме того, он надзирал за фондом здравоохранения торгового флота и возглавлял администрацию дома для умалишенных. Как и подобало члену парламента, он неуклонно поддерживал линию правительства - какая бы партия ни находилась у кормила власти.

Утренние приемы в доме Палиццоло, продолжавшиеся на протяжении сорока лет, отличались своеобразной изысканностью. Однако в подобного рода покровительстве, в этих отношениях патрона с клиентами не было ничего сугубо мафиозного или сугубо сицилийского. Те же отношения (если не сказать механизмы) можно и по сей день наблюдать в действии в различных уголках Италии, не говоря уже о других странах мира. Принцип "ты - мне, я - тебе" продолжает применяться на практике: политики и государственные чиновники используют общественные ресурсы - рабочие места, контракты, лицензии, пенсии, гранты - по собственному усмотрению, распределяя эти привилегии среди собственной клиентуры.

Патронаж, протекционизм и коррупция отнюдь не являются отличительными чертами мафии. На самом деле мафия вряд ли возникла бы, не попытайся (не важно, каким образом) современное государство установить на Сицилии закон и порядок. Другими словами, мафия не сама по себе выросла из царившей на острове вседозволенности. В мире найдется немало мест, где процветает политическая коррупция, но далеко не везде это привело к появлению преступных сообществ, подобных мафии. А наличие "патронажного фактора" в политике вовсе не означает, что можно не принимать во внимание такие основополагающие феномены, как экономика, демократия и внешняя политика. Палиццоло безусловно состоял в тесном контакте с мафией, но могущество последней невозможно оценить, пренебрегая фактором политического покровительства, ярким представителем которого являлся дон Раффаэле.

Патронаж - дело не дешевое. До 1882 года стоимость услуг была относительно низкой: лишь около 2 процентов населения - все взрослые мужчины, владевшие собственностью, - имели право принимать участие в политических процессах на территории Италии. Электорат любого избирательного округа вполне мог состоять из нескольких сотен человек; в подобных обстоятельствах пятьдесят голосов, принадлежавших Антонино Джаммоне, играли принципиальную роль. В 1882 году ситуация изменилась - право голоса приобрела уже четверть взрослого мужского населения страны. Приближалась эра массовой политики. Выборы внезапно сделались дорогим удовольствием. Перед политиками и перед мафиози открывались новые возможности - сопряженные с новыми рисками.

Дон Раффаэле Палиццоло сориентировался в новых обстоятельствах и посвятил жизнь оказанию благодеяний. Список последних изобилует в том числе и сомнительными делами: дон Раффаэле мошенничал с государственными средствами, покровительствовал бандитам, не гнушался прибегать к их услугам, выступал на суде в защиту мафиози. Сердцем его владений был палермский пригород Виллабате, а сами владения простирались далеко на юго-восток, захватывая Каккамо, Термини Имерези и Чефалу. Он был покровителем cosca из Виллабате, почетным гостем на пирушках мафиози, тем человеком, который помогал им превратить город в перевалочный пункт контрабанды домашнего скота, каковой перегоняли из внутренних областей острова на побережье. Кроме того, дон Раффаэле обладал достаточной поддержкой в самом Палермо и его окрестностях, чтобы в 1890-х годах трижды избираться в итальянский парламент.

Разрешения на ношение оружия - показательный пример того, каким образом люди наподобие Палиццоло вступали в контакты с мафией. Эти разрешения возможно было получить только при поручительстве уважаемого гражданина - например, политика. Разумеется, мафия не могла упустить такую возможность. И чем ближе становились очередные выборы, тем более регулярными делались контакты. По приказу министра внутренних дел префект полиции отзывал все выданные ранее разрешения, дабы политическое противостояние не обернулось кровопролитием; таков был предлог, на деле же разрешения отбирались, чтобы оказать влияние на результаты выборов. Возвращение лицензий проводилось лишь на основании предъявляемых кандидатами рекомендательных писем федерального правительства, и политики обменивали подобные письма на взносы в избирательный фонд, голоса или иные услуги.

Могущественным союзником дона Раффаэле и ему подобных была раздробленность итальянской политической системы. В истории Италии практически невозможно отыскать сколько-нибудь продолжительный период времени, на протяжении которого страну не раздирали бы противоречия многочисленных клик и политических групп. При жизни дона Раффаэле эта раздробленность проявлялась как на самом верху, так и в национальных ассамблеях и городских советах провинциальных городов. Искусно лавируя между группами выразителей различных интересов, "стратегические меньшинства", к которым, в частности, принадлежали политики от мафии, имели все шансы оказывать прямое влияние на ситуацию в стране.

Сложись обстоятельства иначе, Италия в конце девятнадцатого столетия не сумела бы породить таких типов, как дон Раффаэле, - им не хватило бы политического мужества, чтобы выступить на национальную арену. Поддержка сицилийских парламентариев обеспечивала очередному коалиционному правительству от силы несколько месяцев пребывания у власти. Однако в 1890-х годах страну охватил кризис настолько серьезный, что стало казаться - о единой Италии можно забыть. Политическая анархия поставила на грань катастрофы и мафию - впервые со времени ее возникновения.

В 1892 году обанкротились две ведущие кредитные организации. Позднее, в том же году выяснилось, что Вапса Roтапа, один из немногих банков, обладавших правом печатать деньги, активно занимался подделкой денежных знаков: были обнаружены многочисленные банкноты с одинаковыми серийными номерами. Деньги же поступали ведущим политикам страны, которые использовали эти средства для финансирования собственных избирательных кампаний. Слабость лиры привела к массовому вывозу металлических денег: серебро и даже бронза сделались такой редкостью, что общества взаимопомощи и ассоциации лавочников в Северной Италии стали выпускать собственные заменители денег. Экономика находилась в полном упадке, поэтому события в банковской сфере грозили обернуться коллапсом финансовой системы. В январе 1894 года на Сицилии было объявлено чрезвычайное положение, поскольку на острове начались кровопролитные столкновения между батраками, рабочими и землевладельцами. В том же году была официально запрещена деятельность Социалистической партии.

При премьер-министре Франческо Криспи, выходце, с Сицилии, правительство отреагировало на нарастающий кризис наихудшим из возможных способов - организовало колониальную экспедицию в Эфиопию. Итог был неизбежным. В марте 1896 года в битве при Адове итальянский экспедиционный корпус численностью в 17 500 человек (итальянцы и местные аскари) был наголову разгромлен лучше вооруженной и лучше подготовленной эфиопской армией численностью в 120 000 человек. Это было самое громкое поражение из тех, которые довелось потерпеть европейским колонизаторам. Пятьдесят процентов состава экспедиционного корпуса погибли, были ранены или угодили в плен и подверглись ритуальному кастрированию.

Страна продолжала идти от кризиса к кризису. В мае 1898 года военное положение было введено даже в Милане, экономической столице Италии, и солдаты расстреляли минимум восемьдесят горожан. По подозрению в том, что бунтовщики укрываются в стенах монастыря капуцинов, по монастырю открыли артиллерийский огонь. Когда дым развеялся, в развалинах монастыря нашли лишь нескольких монахов вкупе с нищими, дожидавшимися своего бесплатного супа.

Через месяц после событий в Милане новым премьер-министром был назначен человек с армейским опытом - генерал Луиджи Пеллу, служивший королю с юношеских лет. Сегодня о генерале принято отзываться нелестно, поскольку его пребывание у власти совпало с попыткой проведения в стране реформ авторитарного толка; эти реформы предусматривали ограничение свободы слова, запрещение профсоюзов в государственных учреждениях и возможность ареста подозреваемых без санкции суда. Тем не менее Пеллу по меркам своего времени вовсе не был отпетым реакционером. Он возглавил правительство, рассчитывая положить конец политическим смутам в молодом государстве и привести Италию к примирению и спокойной жизни. Одним из пунктов его программы было уничтожение коррупции на Сицилии. Для осуществления этого пункта в августе 1898 года генерал Пеллу назначил нового шефа полиции Палермо, наделив последнего инструкциями относительно борьбы с мафией. В 1900 году шеф полиции дал следующее описание политических сторонников дона Раффаэле Палиццоло:

"Они - мафиози, люди с криминальным прошлым, представляющие непрестанную угрозу общественной безопасности, поскольку замешаны в многочисленных преступлениях против жизни и собственности. Никто из них не скупится на угрозы, не стесняется применять силу и прочие осуждаемые законом методы, дабы заручиться голосами избирателей для своего кандидата... Они прибегают к тем же самым средствам, какими пользуется мафия, назначая своих смотрителей на фруктовые плантации и требуя дани с богатых землевладельцев".

Палиццоло заслуживал бы упоминания на страницах этой книги только потому, что он являлся ярчайшим представителем нового поколения мафиозных политиков. Вдобавок он оказался участником крупнейшего антимафиозного судебного процесса той поры: благодаря дону Раффаэле мафия впервые за двадцать пять лет очутилась в заголовках общенациональных газет. Куда менее, чем Палиццоло, известен его противник, сыгравший, однако, не меньшую роль в истории мафии, - шеф полиции Палермо, назначенный генералом Пеллу. Его звали Эрманно Санджорджи, и с истории этого полицейского лишь недавно стряхнули архивную пыль.

Доклад Санджорджи

Среди бесчисленных документов Центрального государственного архива Италии в Риме есть одно закрытое для широкой публики досье, материалы которого поступали на рассмотрение министерства внутренних дел в период между ноябрем 1898 и январем 1900 года. Автором этого доклада был шеф полиции города Палермо Эрманно Санджорджи, который направил его главному прокурору города. Этот доклад должен был стать частью обвинительного материала для судебного процесса. Читая этот документ объемом в 485 пожелтевших, написанных от руки страниц, чувствуешь себя археологом, перед глазами которого постепенно проявляются очертания древней вазы. Но, поработав своими кисточками и прочими инструментами, археолог в конце концов понимает, что откопал неразорвавшуюся бомбу.

Доклад начинается с первого полного и последовательного описания сицилийской мафии. Все более ранние свидетельства существования мафии с центром в Палермо представляют собой отрывочные фрагменты. Здесь же собраны ясные, подробные и систематические сведения. В этом докладе имеется организационный план восьми мафиозных cosche, которые правили пригородами и близлежащими деревнями, расположенными к северу и западу от Палермо: Пиана деи Колли, Акуасанта, Фальде, Маласпина, Удиторе, Пассо Ди Ригано, Перпиньяно, Оливуцца. Указаны имена босса каждой группировки и его подчиненных, а также подробности из личной жизни многих рядовых членов. В целом доклад содержит подробные сведения о 218 мафиози, "людях чести", которые владели земельными участками, работали и охраняли цитрусовые плантации, занимались перепродажей фруктов. В докладе сообщается о ритуале посвящения в члены мафии и о кодексе поведения мафиози. В этих материалах описаны методы, которые использует мафия для ведения своих дел, рассказывается о том, как она проникает на рынки и устанавливает над ними контроль, как она подделывает деньги и совершает кражи, как запугивает и убивает свидетелей. Сообщается, что мафия имеет централизованные финансовые фонды, с помощью которых поддерживает семьи тех, кто находится в тюрьме, и оплачивает услуги адвокатов. В докладе подробно сообщается и о том, как сотрудничают боссы мафиозных группировок, чтобы вести совместные дела "общества" и контролировать территорию.

Эта схема весьма впечатляет. Она почти в точности соответствует тому, о чем десятилетия спустя Томмазо Бушетта поведал судье Фальконе. Нет, пожалуй, более наглядного свидетельства того, сколь долго Италия отказывалась понять истинную природу мафии. И остро осознаешь, что этот документ, проходящий в архиве под громоздким канцелярским обозначением "DGPS, aa.gg.rr. Atti speciali 1898-1940, b.I, f.I", мог изменить историю, мог причинить мафии не меньший ущерб, чем судебное разбирательство, предпринятое Фальконе в 1987 году. Если бы этот доклад выполнил свое предназначение, мафии уже тогда был бы нанесен опустошающий удар, который она получила лишь десятилетия спустя.

Автором этого документа был суровый Эрманно Санджорджи, образцовый полицейский с бульдожьей хваткой. Газеты того времени свидетельствуют, что он был заметной фигурой в Палермо. На вид ему уже около шестидесяти, волосы изрядно поредели, но бросающаяся в глаза светлая борода еще только начинала седеть. Акцент выдавал в нем выходца из Романьи - области, расположенной между Северной и Центральной Италией.

Поскольку и в те времена о Санджорджи мало что было известно, сегодня мы располагаем весьма скудными сведениями о нем. Однако известно, что он лучше, чем кто-либо другой, знал мафию. Именно ему было поручено провести операцию против мафиозной группировки Удиторе, когда в 1875 году доктор Галати отправил меморандум министру внутренних дел. Именно Санджорджи устроил в 1883 году облаву на членов братства Фавара. Состоявшееся в августе 1898 года назначение на пост шефа полиции Палермо стало вершиной его карьеры и предоставило ему возможность использовать весь накопленный опыт, чтобы поставить на колени тайное преступное общество Сицилии.

Доклад Санджорджи отличается подробным изложением и отсутствием эмоций. Шеф полиции пытался бороться со скептическим отношением государственных учреждений и с теми их чиновниками, которые были причастны к делам мафии. Он чувствовал, что вплотную приблизился к возможности начать решающее судебное разбирательство. Санджорджи писал свой доклад в те времена, когда было трудно, но все же возможно обвинить мафию в совершении преступлений и призвать к ответу даже такую закрытую группировку, как братство Фавара. Требовалось убедить свидетелей проявить решимость и рассказать правду, уберечь информаторов, которые должны были прожить достаточно долго для того, чтобы успеть дать показания, защитить судей и присяжных от нападений и оградить их от попыток подкупа. Санджорджи сталкивался со всеми этими проблемами, но он знал, что настоящее обвинение должно вынести приговор мафии как таковой и основываться на случаях вымогательства и подкупа политиков, то есть на тех самых "опорах", на которых зиждилась деятельность мафии.

По этой причине он намеревался прибегнуть к конкретному юридическому инструменту - закону, запрещавшему деятельность преступных обществ. Этот закон не предусматривал слишком сурового наказания, но обвинение, вытекавшее из доклада Санджорджи, несомненно возымело бы широкий общественный резонанс. Оно доказало бы правоту фантастической теории, согласно которой тайное преступное общество, имевшее чрезвычайно сложную организацию, распространило свое влияние на всю Западную Сицилию и даже на зарубежные страны. Совершенно ясно, что если бы Санджорджи достиг своих целей, уже никто не смог бы отрицать факт существования мафии.

Но Санджорджи потерпел неудачу. Его доклад представляет собой очевидное подтверждение того, что в 1898 году правители Италии точно знали, что такое мафия; неудача Санджорджи, равно как и то обстоятельство, что бесценные сведения, содержащиеся в его докладе, были преданы забвению, весьма показательны с точки зрения проникновения мафии в итальянскую политическую систему.

Санджорджи был не просто хорошим полицейским, но и обладал несомненным литературным талантом. Из сотен имен и множества перепроверенных свидетельских заявлений он кропотливо воссоздавал схемы самых запутанных преступлений, поведал о целом ряде взаимосвязанных убийств и мошенничеств, которые наглядно свидетельствовали о жестокости 4i необычайной изощренности методов мафии. Порой истории, которые излагает шеф полиции, достигают поистине трагических высот.

Действие большинства криминальных историй разворачивается в западной части Сопса D'Oro - Золотой долины, на берегах которой расположены окрестности Палермо. Этот район еще со времен Римской империи был знаменит своими красотами и плодородием почвы. В 1890 году журнал "Illustrazione Italiana" охарактеризовал его как место, "весьма способствующее полету воображения", "обладающее подлинно восточным очарованием". Эта местность служила очевидным доказательством того, что "в большинстве своем сицилийцы столь щедро наделены способностью к поэтическому восприятию". Среди лимонных рощ Сопса D'Oro элита Палермо строила загородные резиденции. Весной наступал сезон villeggiatura, когда богачи покидали городские дома и переезжали на утопающие в садах огромные виллы, где жили в окружении экзотических растений и бесчисленных слуг. На рубеже столетий в клубах, театрах, виллах и бульварах Палермо можно было увидеть представителей местной знати, состоявшей из восьмидесяти баронов, пятидесяти герцогов и семидесяти принцев, которые вращались в обществе коронованных особ и плутократов, приезжавших сюда со всех концов Европы. К тому времени как Санджорджи получил назначение в Палермо, стоянка для яхт превратила столицу Сицилии в знаменитый курорт, своего рода Париж у моря. На пути к раскрытию тайн мафии Санджорджи пришлось следовать за "людьми чести" по всем извилистым и темным тропинкам, связывавшим простых жителей Палермо с представителями международного высшего общества, которые вели на Сицилии праздную и роскошную жизнь.

Шеф полиции сосредоточил внимание на расследовании одного загадочного убийства, случившегося за год до его прибытия в Палермо и оказавшегося "не по зубам" местным полицейским. Газеты называли это преступление "делом о четырех исчезнувших". Оно было связано с производством цитрусовых на плантации Лаганья, неподалеку от Аренеллы. Эта деревушка, расположенная севернее Палермо, ютилась на тесном участке земли между горой Монте Пеллегрино и морем. Благодаря эху здесь отчетливо слышалась даже перекличка рыбаков в нескольких сотнях метров от берега. Через дорогу от главного здания плантации находилась лавка, где по ночам занимались изготовлением спагетти. Неподалеку располагался работавший круглосуточно таможенный пост. Никто не признавался в том, что в сентябре или октябре 1897 года заметил на плантации что-либо необычное, но вскоре отвратительный запах подсказал, что на фондо что-то не так. В течение нескольких дней плантация распространяла сладковатое зловоние, столь характерное для разлагающейся плоти. Наконец таможенники вызвали полицию. Ворвавшись на плантацию, полицейские обнаружили, что мафия устроила в Лаганье своего рода "конвейер". Кирпичные стены главного здания, немногим превосходившего размерами однокомнатную квартиру, были испещрены изнутри пулевыми отверстиями и забрызганы кровью. Жуткий запах исходил из расположенного неподалеку узкого и глубокого подземелья. Вызвали пожарных, которым поручили спуститься вниз. Там обнаружились почти полностью разложившиеся останки человеческих тел, присыпанные негашеной известью. Было установлено, что приблизительно полтора месяца назад здесь скончались от множественных пулевых ран четыре человека.

Когда в августе следующего года Санджорджи прибыл в Палермо, чтобы приступить к обязанностям начальника полиции, дело о четырех пропавших все еще не было раскрыто. Когда он начал расследование, мафия развязала настоящую междоусобную войну: на улицах Конка Д'Оро находили трупы людей, имевших пугающую репутацию. Другие исчезали бесследно. Детективы, которыми руководил Санджорджи, имели своих осведомителей, но мало что знали о планах враждующих сторон и о том, имеет ли эта война отношение к четырем убийствам в фондо Лаганья. Вызнать что-либо о делах мафии в ту пору, как и сегодня, было чрезвычайно непросто; кроме того, требовалось ведь преодолеть "пропасть" между осведомленностью и доказанными фактами. Перед представителями власти встал вопрос: как убедить осведомителей дать свидетельские показания в суде? Характерно, что Санджорджи в своем докладе не называет имен большинства людей, от которых он получал информацию. Запуганные общеизвестной способностью мафии карать любого, кто свидетельствует против нее, и подозревая, что агенты мафии имеются и в полиции, и в прокуратуре, информаторы, как правило, старались избегать официальных процедур. Впрочем, у всякого правила есть исключения, и Санджорджи, по счастью, представилась возможность в этом убедиться.

Девятнадцатого ноября 1898 года следователи полиции благодаря усилиям Санджорджи получили возможность допросить Джузеппу ди Сано. Газеты того времени описывали ее как дородную, пышущую здоровьем женщину с твердым характером и не слишком богатым воображением. Именно ей суждено было стать главной героиней доклада Санджорджи.

История, которую поведала Джузеппа, началась за два года до того, как она дала свидетельские показания, и за девять месяцев до убийств, совершенных на фондо Лаганья. В ту пору она изо всех сил пыталась сводить концы с концами, торгуя съестными и другими товарами в окрестностях Палермо, неподалеку от парка Джардино Инглезе. Женщину удивляло, что начальник местного подразделения карабинеров слишком часто посещал ее лавку - гораздо чаще, чем требовалось для удовлетворения повседневных нужд полиции в пище и вине. Разумеется, Джузеппа радовалась постоянному покупателю, но ее беспокоили распространявшиеся сплетни. По кварталу ходили слухи о том, что офицер пытается склонить ее восемнадцатилетнюю дочь Эмануэлу к любовной связи. Эти сплетни начинали вредить скромному бизнесу Джузеппы, поскольку квартал, в котором находилась ее лавка, относился к представителям правопорядка, мягко выражаясь, неодобрительно. Слухи следовало заглушить, причем так, чтобы не обидеть офицера.

Возникали и другие затруднения. Сыновья владельца местной дубильной мастерской пытались расплатиться за продукты откровенно фальшивыми деньгами. Джузеппа знала о том, что эти люди водят весьма опасные знакомства, а потому вежливо отказалась от предложенных денег. Однако покупатели упорствовали и в конце концов ухитрились всучить одну крупную банкноту мужу Джузеппы. После громкого семейного скандала Джузеппа отправила мужа на дубильню. Владелец мастерской согласился покрыть часть долга, но утверждал, что его мальчики ни в чем не виноваты и что сам он понятия не имеет, откуда взялись фальшивки.

Затем произошло самое тревожное событие. В конце декабря 1896 года местные женщины вдруг перестали заходить в лавку Джузеппы, а саму хозяйку лавки одаривали на улице косыми взглядами. Наконец одна домохозяйка во всеуслышание выразила недовольство тем, что ей приходится жить по соседству с "дешевками". Джузеппа решила выяснить, в чем дело (она предполагала, что это как-то связано с ее дочерью), - и ей в лицо бросили упрек: "Стукачка!" Джузеппа была ошеломлена и напугана: подобное обвинение значило куда больше, нежели сплетни о ее дочери, даже больше, чем спор из-за фальшивых денег.

Двадцать седьмого декабря в лавку Джузеппы зашли двое мужчин весьма подозрительного вида, причем один - совсем молоденький, едва ли старше двадцати лет. На другой стороне улицы, прямо напротив входа в лавку, возвышалась стена, ограждавшая лимонную рощу. В этой стене незадолго до визита чужаков появилось крохотное отверстие, почти над самой землей. Впоследствии Джузеппа догадалась, что эти двое проверяли, находится ли лавка на линии прицела от отверстия. Тип постарше довольно долго стоял молча, а потом ни с того ни с сего сказал: "Если я сделаю какую-нибудь глупость, то моя мать позаботится обо мне, моей жене и моих детях". Это туманное заявление внушало угрозу. Обеспокоенность Джузеппы переросла в тревогу.

В восемь часов вечера в магазин зашел худой и бледный молодой человек, попросивший пол-литра мазута. Взяв канистру, он направился к двери, внезапно вытянул правую руку - подал знак тем, кто находился на другой стороне улицы. Сквозь отверстие в стене были сделаны два выстрела. Пули попали Джузеппе в плечо и в бок. Когда она повалилась на пол, Эмануэла кинулась к матери на помощь. Прогремел третий выстрел, и Эмануэла упала замертво.

Пригласив Джузеппу ди Сано на собеседование, Санджорджи сообщил ей, что давнее преступление удалось раскрыть - один из убийц пойман. Вдобавок, как часто поступают следователи по делам мафии, он пытался заново истолковать случившееся, искал нити, которые не удалось распутать, и вставить их в общую схему преступной деятельности. Решающее влияние на расследование оказало то обстоятельство, что Джузеппа согласилась выступить в суде и дать свидетельские показания. Ее слова позволили Санджорджи превратить стоявшее особняком дело в доказательство того, что мафия действительно является преступной организацией со своими правилами, своей структурой и, самое главное, своими методами физического устранения неугодных.

Источники, которыми Санджорджи располагал в преступном мире, сообщали, что дочь Джузеппы была первой из многих жертв "людей чести" в Конка Д Оро. "Механизм устрашения" был запущен в действие за две недели до убийства дочери Джузеппы, после того как карабинеры накрыли расположенную рядом с лавкой Джузеппы фабрику по печатанию фальшивых денег и взяли с поличным трех человек. Мафия заподозрила утечку информации и поручила провести дознание одному из "людей чести" - Винченцо д'Альба. Его брат оказался среди тех, кто был арестован во время облавы на фальшивомонетчиков. Винченцо сопоставил следующие факты: Джузеппа ди Сано возмущалась поведением местных жителей, которые не гнушались пользоваться поддельными банкнотами; она и ее дочь поддерживали дружеские отношения с карабинерами; наконец, именно деверь Джузеппы установил червячный пресс в мастерской, которая служила прикрытием деятельности фальшивомонетчиков. Неутешительный для семьи Ди Сано вывод представлялся очевидным. Прежде чем поделиться этим выводом с другими "людьми чести", Винченцо д'Альба велел своей матери распустить среди местных женщин соответствующие слухи, желая подорвать бизнес Джузеппы и ее репутацию. Едва ли кто-то придаст значение гибели человека, которого все недолюбливали, и вряд ли власти станут тщательно расследовать его смерть. 26 декабря 1896 года мафиозная группировка Фальде приговорила Джузеппу ди Сано к смерти за "нарушение кодекса молчания", то есть за преступление, которого она не совершала. Спустя сутки д'Альба и его сообщник попытались привести приговор в исполнение, но убили лишь дочь Джузеппы.

Именно Винченцо д'Альба приходил в лавку Джузеппы, чтобы проверить, можно ли стрелять через стены со стороны лимонной рощи, и именно он произнес фразу, напугавшую Джузеппу. Для мафии убийство - не просто лишение человека жизни, а своего рода жестокое представление. Местные жители несомненно знали, кто хозяйничает в лимонной роще, и наверняка заметили дыру в стене. Угроза, произнесенная Винченцо д Альбой в день убийства, также была "театрального" свойства. Хотя никто из случайных прохожих не заметил двух убийц по ту сторону стены, их имена вряд ли оставались загадкой для местных жителей. Это убийство, намеренно совершенное на глазах у всех, предупреждало: такова окажется участь всякого, кто рискнет сотрудничать с полицией. Подобным образом группировка Фальде продемонстрировала свою силу.

По всей вероятности, ей просто-напросто пришлось это сделать. Санджорджи вполне обоснованно предположил, что потеря фабрики по печатанию фальшивых денег отозвалась далеко за пределами территории, подконтрольной группировке Фальде. Поскольку преступникам требовалась разветвленная сеть, чтобы пускать сработанные "деньги" в оборот, доход от этого производства распределялся между многими группировками. Полицейская операция нанесла урон престижу cosca Фальде, которой пришлось срочно доказывать остальным cosche, что она не утратила влияния.

Убивая, мафия делает это во имя безопасности всех своих членов. Она проводит переговоры, устраивает суды, ищет компромиссы, пытается оправдать свои действия перед теми, кто ее поддерживает, и показать им, что она несет за них ответственность. Круговую поруку мафиози и стремился доказать шеф полиции Санджорджи с помощью свидетельских показаний Джузеппы ди Сано. Сегодня тот, кто занимается расследованием деятельности мафии, выразился бы более откровенно: мафия убивает точно так же, как делает это государство. Она не совершает убийство, а приводит в исполнение приговор.

Показания Джузеппы должны были стать решающим доказательством того, что мафия - нечто гораздо большее, чем пресловутый кодекс "сельской чести". Преследования, которым Джузеппа подвергалась, начиная с того ужасного дня в декабре 1896 года, подтверждали могущество мафии. "Я чувствую себя так, словно в чем-то виновна. Люди избегают меня или смотрят с презрением. Мало кто приходит ко мне в лавку за покупками, разве что те, кто не боится мафии. По счастью, рана оказалась не смертельной, но лечение стоило уйму денег. И душа моя не знает покоя, ведь они убили мою невинную восемнадцатилетнюю дочь. А еще убытки, которые я понесла... Мафия отказывается снять с меня обвинения в тех проступках, которых я никогда не совершала".

Спустя неделю после того, как эти слова были записаны следователями, Джузеппа из окна лавки заметила, что в стене напротив появилась новая дыра. Тайные правители Палермо предпринимали ответные шаги на угрозу, которую представляли для них действия шефа полиции Санджорджи.

Убийство дочери Джузеппы ди Сано должно было стать той нитью, распутывая которую Санджорджи выяснил бы, при каких обстоятельствах принял смерть первый из четырех погибших на фондо Лаганья. Удивительно, что, несмотря на все предпринятые меры предосторожности, Винченцо д'Альба так и не сумел уйти от судебного преследования. Через несколько дней после убийства Эмануэлы ди Сано молодой сообщник д'Альбы Джузеппе Пиддуццо Бушеми был арестован и допрошен. Бушеми, которого Санджорджи называет "дерзким молодым человеком", как и любой мафиозо, разумеется, имел алиби. Впрочем, ему помогло выйти на свободу и признание в том, что спустя десять минут после убийства в табачной лавке на улице Фальде он видел, как туда вошел бледный, трясущийся Винченцо д'Альба. Последнего тут же задержали и, в силу того, что показания Джузеппы ди Сано свидетельствовали против него, осудили и приговорили к двадцати годам тюремного заключения. Для Санджорджи показания Бушеми были поразительным и потому весьма знаковым нарушением омерты.

Осведомители Санджорджи внутри мафии (их имена в истории не сохранились) сообщили, что скандальное поведение Бушеми привело в ярость тех мафиози, которые находились в близких отношениях с Винченцо д'Альба. Двоюродный брат Винченцо, Антонио д'Альба, владел таверной, пользовался немалым влиянием среди "людей чести" и занимался, помимо прочего, укрывательством краденого. Он сообщил другим боссам мафии о том, что Бушеми нарушил кодекс молчания; было решено устроить суд. (Призыв к справедливости, с которым Антонио обратился к мафии, в конечном счете привел к его собственной гибели - он оказался первой из четырех жертв фондо Лаганья.)

Суд мафии над Бушеми состоялся лишь в сентябре 1897 года. Он откладывался до тех пор, пока Бушеми, которого призвали на военную службу, не приехал в отпуск. Одетый в мундир 10-го полка берсальеров, с экстравагантным черным пером в широкополой шляпе, Пиддуццо Бушеми предстал перед боссами мафии. Когда от него потребовали объяснить, почему он дал показания полиции, молодой солдат беспечно заявил, что сделал так для того, чтобы отвести подозрения от мафии, и что с самого начала планировал изменить показания в пользу своего сообщника и тем самым поставить в неловкое положение следователей. Санджорджи выяснил, что суд мафии, как ни странно, счел эти доводы убедительными и оправдал Бушеми.

На карте явно стояло нечто более важное, чем свод законов мафии. Как часто бывает в войнах мафиозных группировок, этим "нечто" оказалась земля. Среди "присяжных" суда мафии был и глава cosca Акуасанты Томмазо д'Алео, верзила с усами, как у моржа. Он заподозрил, что Антонио д'Альба замыслил перекроить схему "покровительства", которое мафия оказывала двум богатым торговцам лимонами; взрыв бомбы на балконе их дома явился своего рода предупреждением. А поскольку Томмазо д'Алео был крестным отцом Бушеми, он почти наверняка использовал молодого солдата для того, чтобы поставить д'Альба в положение, грозившее смертью.

Вскоре после того, как Бушеми был оправдан, состоялся еще один тайный суд - при необходимости правосудие мафии бывает весьма спорым. Антонио д'Альбу признали виновным in absentia и приговорили к смерти. Процедура исполнения приговора была тщательно спланирована. Наказание д'Альбы считалось внутренним делом мафии, поэтому показательной казни, как в случае с Джузеппой ди Сано, по которой на виду у всех открыли пальбу, решили не устраивать.

Спустя несколько дней после оправдания Пиддуццо Бушеми зашел в таверну д'Альбы. На нем все еще была щегольская военная форма. Д'Альба мыл бочонок. Бушеми пригласил его немного прогуляться. При свете уличного фонаря между ними состоялся разговор в резких тонах. Бушеми заявил, что желает восполнить ущерб, который нанесли его чести обвинения, выдвинутые д'Альбой, и вызвал трактирщика на дуэль.

Д'Альба принял вызов, хотя, наверное, подозревал, что его заманивают в ловушку. Согласно записанным Санджорджи показаниям юного сына д'Альбы, во второй половине следующего дня, то есть 12 сентября 1897 года, в таверну его отца зашли Томмазо д'Алео и еще один мафиозо. Они ели, о чем-то беседовали и явно не торопились уходить. Когда их попросили оплатить счет на сумму 3,25 лиры, они достали банкноту достоинством сто лир, что было явным проявлением враждебности. В половине седьмого вечера д'Альба вернулся из близлежащей лавки, куда он уходил, чтобы разменять банкноту в сто лир. Сняв два золотых кольца, золотую булавку для галстука и другие ценности, он положил их в кофейную чашку, которая стояла на полке. Затем взял свой револьвер и вышел на улицу. Вслед за ним вышли Томмазо д'Алео и другой бандит.

Именно тогда Антонио д'Альбу в последний раз видели живым. Впрочем, мафия распространила слухи о том, что его впоследствии встречали в Северной Африке. Отец Антонио даже получило письмо из Туниса, якобы написанное его сыном. Однако к тому времени, когда пришло это письмо, полиция уже выяснила, что на самом деле в ночь своего исчезновения д'Альба был застрелен на плантации Лаганья.

На основании тщательно проверенных сообщений осведомителей и кропотливого изучения уже имевшихся свидетельств Санджорджи начал по крупицам составлять картину деятельности мафии. Он обнаружил, что в своей деятельности мафия опирается не столько на "необузданную дикарскую гордость", но и на законы, юридические процедуры и на систему территориального контроля. Расследование убийств на плантации Лаганья постепенно привлекло внимание Санджорджи к самым знаменитым и состоятельным семействам Сицилии - династиям Флорио и Уитейкеров. Санджорджи выяснил, что каждое из этих семейств уживается с мафией по-своему. Одно не скрывало связей с бандитами, другое скорее мирилось с их существованием, но оба были навечно втянуты в сферу интересов мафии.

Европейские короли и принцы часто посещали Сицилию. На острове было место, где их всегда радушно принимали, - вилла, расположенная в частном парке, в Оливуцце, что в Конка Д'Оро. Она принадлежала Игнацио Флорио младшему. В 1891 году, в возрасте двадцати трех лет, Игнацио получил в наследство самое большое состояние в Италии. Говорили, что только в Палермо 16 000 человек "едят его хлеб". В сферу широких деловых интересов семейства Флорио входила добыча серы, легкая и тяжелая промышленность, ловля тунца, гончарное дело, страхование, финансы, производство и сбыт марсалы (вино, производимое на Сицилии), а также морские перевозки. Семейство Флорио было главным держателем акций NGI (Navi-gazione Generale Italiana) - ведущей итальянской судоходной компании, которая считалась одной из крупнейший в Европе.

Но когда Игнацио-младший вступил в наследство, дели семьи, владевшей столь сказочным богатством, уже стали приходить в упадок. Компания NGI разбогатела на государственных контрактах и субсидиях, полученных благодаря политическим связям, которые кропотливо налаживал отец Флорио младшего. Когда он умер, выяснилось, что компания фактически неконкурентоспособна. К тому же политический и экономический центр страны неумолимо перемещался на север, в Геную, Турин и Милан. Влияние семейства Флорио стремительно уменьшалось. Перед тем как ему исполнилось сорок лет, Игнацио младший окончательно утратил контроль над состоянием, созданным усилиями трех поколений. В 1908 году он был вынужден продать принадлежавшие семье активы компании NGI. Есть все основания считать этот год годом окончания эпохи экономического процветания Палермо, которая началась в 1891 году, когда Игнацио стал главой семьи. В то время все высшее общество Сицилии вращалось вокруг семьи Флорио, хотя финансовое могущество последней уже шло на убыль. Пресса называла столицу Сицилии "Флориополисом", но эпоха последнего расцвета Палермо близилась к концу и вскоре он перестал входить в число великих европейских городов.

Игнацио Флорио младший был типичным горожанином. Он несомненно обладал некоторыми способностями, но вел беспутный образ жизни. Игнацио сделал на руке татуировку, изображавшую японку. Почти вся его одежда была пошита в Лондоне. Он носил галстуки от Муленгема, шляпа от Лока и Тасса, а костюмы от Мейера и Мортимера, обслуживавших самого принца Уэльского. По утрам он выходил с розовой гвоздикой в петлице, а по вечерам ее сменяла гардения. В 1893 году, точно так же, как в свое время поступил его отец, Игнацио укрепил свой статус в обществе, вступив в брак с титулованной дамой Франкой Джаконой ди Сан-Джулиано, которая считалась одной из красивейших женщин Европы. Спустя несколько месяцев после свадьбы, когда Франка в первый раз забеременела, он уехал в Тунис на сафари, в сопровождении пятидесяти носильщиков и десятков верблюдов. По возвращении Франка обнаружила у него в вещах женское нижнее белье. Чтобы успокоить супругу, Игнацио подарил ей нить крупных жемчужин. Процедура покаяния неоднократно повторялась на протяжении всего брака. Говорят, что таким образом Франка накопила драгоценностей общим весом в тридцать килограммов.

Несмотря на разгульный образ жизни мужа, Франка быстро сделалась первой дамой высшего общества Палермо. Она покровительствовала искусству. Ее зеленые глаза, оливковую кожу и стройную фигуру восхвалял поэт Габриэле д'Аннунцио. То, что она позволила сделать модному художнику Джованни Болдини набросок со своих ног, стало причиной небольшого скандала. Будучи сторонницей вольного стиля, она носила нити жемчуга, свисавшие до колен. Франка Флорио считала деньги средством, с помощью которого можно показать себя. Даже в конце жизни она продолжала упорно не замечать того факта, что финансовое положение семьи ухудшается. В начале XX века, когда подступила старость, она, чтобы сделать свое лицо "гладким, как фарфор", одной из первых решилась на пластическую операцию, которую ей сделали в Париже.

В своем докладе Санджорджи сообщает, что однажды утром в начале 1897 года слуги разбудили Игнацио и Франку Флорио очень рано. Игнацио пришел в ярость, обнаружив, что ночью вилла была ограблена и пропало некоторое количество произведений искусства. Однако тем, кого больше всего возмутило столь наглое ограбление, был не commendatore Игнацио Флорио-младший, а человек, которого он отругал и которому приказал исправить положение. Этого человека звали Франческо Ното - садовник семейства Флорио, крепкий, широкоплечий, с лысым черепом и закрученными вверх кончиками усов, который не позволил бы никому, кроме Флорио, устроить ему нагоняй. Игнацио прекрасно знал, что на самом деле его садовник является главарем мафиозной группировки Оливуцца. Младший брат и помощник Ното, Пьетро, тоже работал на вилле Флорио - он выполнял обязанности охранника. Столь незначительные, на первый взгляд, должности не должны вводить в заблуждение, поскольку на самом деле они имели огромное стратегическое и символическое значение, позволяя защищать виллу, принадлежавшую богатейшему сицилийскому семейству, вокруг которого вращалось все высшее общество Палермо. Фактически ограбление виллы Оливуцца было направлено против братьев Ното, и они знали, кто его осуществил.

Шеф полиции Санджорджи выяснил, что поводом для ограбления стало событие, случившееся несколько недель назад. Группа мафиози, которой руководили братья Ното, похитила десятилетнюю Одри Уитейкер. В тот день девочку вывезли на верховую прогулку в расположенный на северозападной окраине Палермо королевский парк Ла Фаворита, где богатые бездельники часто охотились на перепелов и устраивали скачки и конкуры. Четверо выскочивших из кустов бандитов напали на конюха, которому семейство Уитейкеров поручило защиту своей дочери. Конюха избили и привязали к лошади, а Одри увезли в неизвестном направлении. Ее отец Джошуа ("Джосс") Уитейкер получил письмо с вежливым требованием заплатить выкуп в 100 000 лир.

Санджорджи прекрасно знал, кто такие Уитейкеры. Эта семья принадлежала к наиболее влиятельной династии английских бизнесменов, обосновавшихся на Сицилии. (Британская колония в Палермо возникла и укрепилась еще во времена наполеоновских войн, когда Королевские вооруженные силы оккупировали остров.) Как и их друзья из семейства Флорио, Уитейкеры получали доходы от продажи марсалы. В 1901 году их, как и семейство Флорио, пригласили в Лондон на церемонию похорон королевы Виктории. Помимо прочего, разросшееся семейство Уитейкеров в значительной степени было проводником английского образа жизни, которому на их примере обучалось высшее общество Палермо. Именно они познакомили сицилийцев с обычаем проводить приемы в садах. На заднем дворе виллы ставился шатер, где гостям подавали необычные кушанья. Уитейкеры основали благотворительное общество помощи брошенным младенцам, общество по защите животных, а также открыли в Палермо футбольный и крикетный клубы. Эффи Уитейкер, мать маленькой Одри, была весьма эксцентричной особой. Она ездила по Палермо в карете, а на плече у нее сидел попугай. Птица клевала лежавшие в серебряной коробке семечки подсолнуха, а для того, чтобы убирать птичий помет, имелась специальная серебряная лопаточка. Другой страстью Эффи был лаун-теннис. В саду Уитейкеров имелось три корта, которые назывались, соответственно, Инферно (преисподняя), Пургаторио (чистилище) и Парадизо (рай). Общественное положение гостя во многом определялось тем, каким кортом ему или ей разрешалось воспользоваться. Во время игры попугай Эффи летал над игроками. Во время одного из матчей юный Винченцо, брат Игнацио Флорио, явно не разделявший сентиментального отношения англичан к животным, застрелил эту изнеженную птицу, сидевшую в тот момент на дереве.

Похищение Одри Уитейкер было далеко не первым конфликтом семейства Уитейкеров с мафией. Уитейкеры не были связаны с этой преступной организацией столь тесно, как Флорио. В молодости брат Джосса Джозеф "Пип" Уитейкер получил целый ряд писем с изображением черепа и скрещенных костей. Авторы этих писем требовали от него денег. Наставники Пипа из Харроу наверняка одобрили бы его манеру блефовать. "Я прекрасно знал, кто является главой местной мафии, - вспоминал он, - и потому отправил ему послание, в котором уведомил, что в случае моей смерти эти письма с указанием его имени будут доставлены в полицейский участок. После этого у меня не возникало никаких осложнений". Спустя несколько лет, когда невестка Джосса прогуливалась по саду семейной виллы, чья-то высунувшаяся из-под ограды грубая рука схватила ее за ногу. На этот раз реакция семьи была более взвешенной. Уитейкеры решили, что, если этот инцидент является угрозой, его лучше не предавать огласке. К тому времени часть семейной собственности уже находилась под "опекой" мафиози.

После того как похитили его дочь, Джосс Уитейкер тоже решил молчать. Он сразу же выплатил требуемую сумму и наотрез отказывался признавать факт похищения. Спустя несколько дней малютка Одри вернулась домой. Загадочные источники Санджорджи не только открыли тайну похищения Одри Уитейкер, но и сообщили о том, что огромный выкуп привел к разногласиям внутри мафиозной группировки Оливуцца. Двое ее членов, кучеры Винченцо Ло Порто и Джузеппе Карузо, остались недовольны полученной долей. Они решили пойти на рискованный шаг, sfregio. Как поясняет Санджорджи, слово sfregio является чрезвычайно употребительным в мафиозной терминологии и имеет два тесно связанных друг с другом значения. Во-первых, sfregio - это обезображивающая рана, а во-вторых, что более важно, публичное оскорбление, в результате которого человек теряет лицо. Поскольку мафия стремится к безраздельному владению конкретной территорией, самым страшным sfregio является ущерб, нанесенный собственности, "охраняемой" другими мафиози. Как выразился Санджорджи, "одним из канонов мафии является признание сфер деятельности ее членов. Отрицание права исключительности на закрепленной территории представляет собой личное оскорбление".

Именно Ло Порто и Карузо украли произведения искусства, находившиеся на вилле Флорио. Это ограбление и было sfregio, дабы опорочить руководителей клана Оливуццы. Нагоняй, который Игнацио младший устроил Франческо Ното, вызвал у всех тревогу. Вновь цитирую Санджорджи: "Эти два кучера достигли поставленной цели, которая заключалась в том, чтобы унизить своего босса и его помощника".

Впрочем, братья Ното отреагировали на sfregio с удивительным спокойствием. Во-первых, они сделали все, чтобы восстановить свою репутацию, которую потеряли в глазах Игнацио Флорио. Они пообещали двум похитителям большую часть денег, полученных за возвращение Одри Уитейкер, и даже вознаграждение за возврат награбленного на вилле Флорио. Таким образом, спустя всего несколько дней проснувшихся Флорио ожидал еще один, но на сей раз более приятный сюрприз: пропавшие вещи, все до единой, были возвращены и лежали на тех самых местах, откуда их похитили.

После возвращения имущества Флорио садовник и охранник взялись за Ло Порто и Карузо. Убийство любого "человека чести" - событие, вызывающее обеспокоенность всей преступной организации. Но в данном случае были затронуты интересы семейства Флорио, "кормившего" мафию, поэтому требовались решительные меры. После того как братья Ното тайно сообщили главарям других группировок о поведении Л о Порто и Карузо, состоялось слушание дела, в котором принимали участие главари восьми мафиозных cosche. Собрание проходило на территории клана Фальде, а не на территории Оливуцца, что лишний раз говорило о причастности к решению этого вопроса всей организации. Братья Ното явно рассчитывали на большее, нежели просто обвинительный приговор. По мнению Санджорджи, они желали общего одобрения смертной казни, - и добились того, что хотели. Чтобы избежать подозрений и как следует спланировать убийства, мафии потребовалось несколько месяцев.

Исполнение приговора назначили на 24 октября 1897 года. В тот день обоих кучеров заманили на плантацию Лаганья под предлогом того, что там якобы состоится очередное ограбление. На плантации их поджидали убийцы - по одному от каждого мафиозного клана. Сначала в Ло Порто и Карузо выстрелили те, кто привел кучеров в Лаганью. Другие мафиози, дождавшись, когда приговоренные поднимутся на ноги, прикончили их. Изрешеченные пулями тела сбросили в подземелье, а сверху кинули четвертый и последний труп - тело молодого мафиозо, казненного на этой же плантации за кражу имущества своего босса. За неделю до убийства кучеров он был убит несколькими выстрелами в голову, когда сел за стол, будучи уверен в том, что сейчас начнется карточная игра.

Санджорджи предстояло не только рассказать о групповых расправах и вымогательстве и объяснить, при каких обстоятельствах четверо пропавших мужчин расстались с жизнью, но и доказать это на суде и представить подтверждение существования организации, которую он именовал "тайным братством". Ему не хватало свидетелей. Однако вскоре найтись еще два свидетеля; что примечательно, ими снова оказались женщины.

Когда жены казненных кучеров обнаружили, что стали вдовами, мафиози рассказали им вымышленную историю о героической гибели мужей, которых якобы убили люди из соперничавшей шайки за то, что они отказались участвовать в похищении брата Игнацио Флорио - подростка Винченцо, подстрелившего попугая. Другими словами, вдовам сказали, что их мужья погибли потому, что оставались верными слугами семьи Флорио, а не потому, что они обокрали их виллу.

Спустя несколько недель этот обман был раскрыт матерью Игнацио, грозной баронессой Джованной д'Ондес Тригона. Двадцать девятого ноября 1897 года, вскоре после того как запах разложившейся плоти выдал местонахождение сброшенных в колодец трупов, баронесса покинула виллу Флорио в Оливуцце и поехала в женский монастырь, на который много жертвовала. На пути ей встретилась вдова Винченцо Ло Порто, которая принялась умолять баронессу о помощи. Но ее надежды рухнули, когда баронесса изрекла: "Не отнимайте у меня время. Ваш муж был вором, который вместе с Карузо ограбил мой дом".

Когда обе вдовы решились обратиться в полицию, Санджорджи получил прямое доказательство того, что баронесса знает всю подоплеку этого ограбления. Она считала, что Ло Порто получил по заслугам и явно была осведомлена лучше, чем вдовы убитых мафиози и чем полиция, обнаружившая тела, но не слишком далеко продвинувшаяся в расследовании. Напрашивался следующий вывод: всем членам семейства Флорио осторожно намекнули, что двое воришек плохо кончили, пострадав за свою возмутительную дерзость. Поскольку порядок был восстановлен частным образом, никому из Флорио не пришло в голову сообщить об этом в полицию. Более того, их причастность к убийствам могла оказаться даже более явной. Санджорджи не знал, о чем говорил Игнацио младший со своим садовником-мафиози в то утро, когда ему сообщили о краже. Есть все основания предположить, что в ходе этого разговора Игнацио обронил некий намек, предопределивший судьбу воров.

При изложении, как всегда обстоятельном и подробном, этой истории Санджорджи пользуется заявлениями, которые сделали обе вдовы. Он также указывает, что было бы полезно для расследования допросить баронессу Флорио. Долг повелевал ему сделать это, но нетрудно представить себе исполненную горькой иронии улыбку на лице Санджорджи, когда он пишет:

"Синьора Флорио является благочестивой и знатной дамой. Трудно сказать, чем она обладает в большей мере: огромным богатством, которое находится в ее полном распоряжении, или общеизвестными достоинствами своей необычайно благородной души. Поэтому, если бы ее пригласили дать показания под присягой, вполне вероятно, что она либо отказалась бы прийти, либо сумела бы скрыть от правосудия факт своей встречи со вдовой Ло Порто".

У Санджорджи не было ни единого шанса удовлетворить свое желание: власть, которой обладали Флорио, ставила их выше закона. С другой стороны, и без баронессы Санджорджи располагал тремя свидетелями, которых готовили к даче показаний. Эти три женщины понесли по вине мафии тяжкие утраты, но увы - показания ни одной из них не могли стать решающим доводом в пользу раскрытия сути мафии.

Санджорджи составлял свой доклад на протяжении 1898 года и продолжал заниматься этим в первые месяцы 1899 года. Он постоянно сталкивался с противодействием мафии. Брат одного из кучеров, убитых за ограбление виллы Флорио, был вынужден покончить жизнь самоубийством, поскольку его подозревали в сотрудничестве с властями. Страну пришлось покинуть одному из осведомителей Санджорджи, который, по всей вероятности, был главным источником информации о трупах в колодце. Санджорджи обеспечил этому человеку безопасный выезд, а полиция снабдила его паспортом. Но все оказалось тщетно: наемный убийца настиг этого человека в Новом Орлеане и отравил его. Санджорджи признавался, что у него были сомнения относительно того, сумеет ли он довести свое расследование до суда. Он жаловался, что судья, который вел это дело, - человек, "крайне подверженный чужому влиянию и малодушный". Между тем мафия снова и снова давала знать, что она продолжает свою войну. По-прежнему совершались убийства и исчезали люди. Из преступного мира приходили вести о переговорах, о создании новых альянсов и о нарушениях перемирий.

25 октября 1899 года Санджорджи получил шанс. На месте преступления был взят с поличным "человек чести". Жертва нападения уцелела; к удивлению Санджорджи этой жертвой оказался не кто иной, как, повторяя слова шефа полиции, бывший "главарь региональной организации и один из верховных руководителей мафии". Сухопарого мужчину лет пятидесяти звали Франческо Сиино. Он был главарем клана Маласпина и успешно занимался торговлей лимонами. До недавних пор он занимал место на самой вершине мафиозной пирамиды, о которой полиции стало известно благодаря сведениям из тайных источников.

Санджорджи немедленно ухватился за этот шанс, снова поставив себе целью оказать давление на тот участок, который он считал наиболее слабым, - на женщин. Надежно спрятав Сиино, он распустил слух, что раненый главарь вот-вот умрет. Затем он устроил очную ставку между женой Сиино и арестованным за нападение на Сиино "человеком чести". Будучи не в состоянии сдерживать чувства, женщина кричала: "Infame,Infame" (Это оскорбительное слово, которым мафиози обычно называют предателей, переводится как "бесчестный подонок".) Выяснилось, что на счету Сиино и его сообщников целая серия убийств. Вскоре Франческо Сиино узнал о том, что его жена разговаривала с шефом полиции Санджорджи, и тоже перестал запираться и поведал о тех, кого он называл "компанией друзей". Теперь у Санджорджи был pentito, необходимый для того, чтобы выстроить обвинение.

Допросы перебежчика постепенно позволили Санджорджи понять сущность междоусобной войны мафии, взглянуть на нее изнутри. Санджорджи осознал, что эта война представляет собой не просто хаотическую перестрелку между отдельными бандами, а является результатом разброда в организации. При этом, даже во время войны, мафия соблюдает свои правила, говорит на своем языке, ведет свою дипломатию и даже пользуется собственным историческим опытом.

К тому времени, как полиция выяснила, что Франческо Сиино занимал пост "главаря региональной организации и является одним из верховных руководителей мафии", власть уже ускользала из его рук. Теперь власть над мафией, всегда зависевшая от денег и влияния, находилась в руках альянса, который составили главы семейств Пассо Ди Ригано, Пиана деи Колли и Перпиньяно. Верховным же главой союза был дон Антонио Джамонна, тот самый "неразговорчивый, напыщенный и подозрительный" мафиозо, который добился многого в 60-е годы XIX века, под покровительством барона Николо Турризи Колонны. В 70-е годы он подвергался судебным преследованиям в связи с делом доктора Гаспаре Галати. В 1898 году Джаммона владел большим домом на улице Каваллаччи, в том же пригороде Пассо Ди Ригано, где семьдесят восемь лет тому назад он появился на свет. Его сын был капо, руководивший повседневной деятельностью в этом районе, а сам старик, как отмечает Санджорджи, все еще оставался "мозговым центром" мафии: "Обладая огромным опытом, накопленным за долгие годы пребывания в среде преступного мира, он своими советами направлял деятельность мафии. Он давал указания, как совершать преступления и выстраивать защиту, в особенности подыскивать алиби". Тот факт, что Джаммона по-прежнему сохранял свое влияние, свидетельствовал о том, что мафиози успешно переросли статус неорганизованных головорезов. К тому времени "тайное братство" вот уже четыре десятилетия являлось неотъемлемой частью общественной жизни Палермо.

Поводом к началу междоусобной войны, которая то вспыхивая, то затихая, продолжалась в период с 1897 по 1899 годы, была полицейская облава на фальшивомонетчиков клана Фальде, та самая облава, в содействии которой в конце 1896 года обвиняли Джузеппу ди Сано. Именно дон Антонино Джаммона пытался смягчить удар, полученный в результате утраты фабрики. В январе 1897 года состоялось совещание главарей восьми cosche: Пиана деи Колли, Акуасанты, Фальде, Маласпины, Удиторе, Пассо Ди Ригано, Перпиньяно и Оливуццы. Как и прежде председательское место занял Франческо Сиино. Поскольку утрата фабрики привела к снижению доходов, атмосфера была жаркой. Джаммона чувствовал слабость Сиино и решил воспользоваться ситуацией в своих целях. Понимая, что его авторитет поставлен под сомнение, Сиино поднялся и произнес следующую фразу: "Что ж, если меня больше не уважают, пусть каждая семья решает и действует по собственному усмотрению!" Заседание продолжили, но лишь для того, чтобы определить сферы влияния каждой группировки. Вскоре после этого совещания семейство Джаммона принялось устраивать набеги на район, находившийся под "покровительством" Сиино. Однако Сиино не поддавался на провокации. Обе стороны прекрасно знали, какому риску подвергнутся в том случае, если их сочтут зачинщиками конфликта.

Развитие противостояния ускорило появление одного молодого сумасброда, племянника Франческо Сиино и помощника главаря группировки Удиторе. Как сообщает Санджорджи, Филиппо Сиино был "весьма горячим, самонадеянным и дерзким молодым человеком". Он стал посылать старику Джаммоне письма с угрозами. В ответ на эти угрозы около сорока мафиози высших рангов собрались на сходку в строении, где у дона Антонино стоял пресс для давки маслин. Не делая никаких конкретных заявлений, старый босс тем не менее ясно дал понять, кто является автором подметных писем. Один из собравшихся предложил Франческо Сиино без лишнего шума унять своего племянника.

Вместо этого семейство Сиино срезало несколько опунций на плантациях Джаммоны. Сами по себе эти мясистые, плодоносящие кактусы не представляли интереса, но тот факт, что их срезали, был явным sfregio. Ответные действия семейства Джаммона носили ограниченный характер: они уничтожили растения на участке, который находился под охраной молодого Сиино. Тот не пожелал утихомириться и снова нанес ущерб собственности Джаммоны.

Дону Антонино предстояло решить тактическую задачу. Молодой Филиппо Сиино не обладал собственностью. Санджорджи поясняет, что формально повторный налет, в результате которого вновь пострадал бы участок под защитой молодого Сиино, наверняка истолковали как sfregio владельцу участка, а не его охраннику. А Джаммона стремился вовсе не к этому, ведь оскорбление, нанесенное землевладельцу, могло доставить неприятности всей организации. Поэтому Джаммона решил нанести удар по складу, расположенному на земле, которую арендовал бывший верховный руководитель мафии Франческо Сиино. Конфликт обострялся. После того как горячий Филиппо Сиино в третий раз уничтожил посадки, семейство Джаммона решило, что пришло время начать войну.

С самого начала семья Сиино оказалась в незавидном положении. Когда люди Джаммоны вытеснили их из лимонных рощ, где они занимали места надсмотрщиков, Сиино потеряли не только доходные места, но и участки земли в районе Конка Д'Оро. Решающий момент противостояния наступил на закате 8 июня 1898 года, когда четыре посланца Джаммоны выследили и застрелили на улице Филиппо Сиино. Сведения о передвижениях намеченной жертвы они получали от источника в стане Сиино.

Помимо этих сведений Санджорджи узнал и о невинных жертвах противостояния. Эти данные подтверждали (если такое подтверждение еще кому-то требовалось), что мафиози убивают не только своих. Однажды убийцам, которых нанял Джаммона, было поручено выследить одного особенно ловкого человека Сиино. Случилось так, что они вышли на его брата и застрелили невиновного. Когда они уходили по заранее разработанному маршруту, их заметил семнадцатилетний пастух Сальваторе ди Стефано. Спустя месяц люди Джамонны хладнокровно вернулись, чтобы убрать пастуха, который мог дать против них показания. Сальваторе, разувшись и закатав брюки, поливал растения. Решившись на импровизацию, убийцы утопили его в колодце, на край которого поставили обувь, чтобы создать видимость несчастного случая. Именно к такому выводу и пришла полиция, прибывшая на место преступления.

К тому времени, когда произошло убийство пастуха, Франческо Сиино уже нашел убежище в Ливорно, в провинции Тоскана, где у него были партнеры по торговле цитрусовыми. Там он присоединился к трем уцелевшим племянникам, которые лишились своей работы в лимонных рощах Сицилии. Фундамент власти семейного клана Сиино разрушался на глазах. Между тем убийства продолжались, полиция конфисковала лицензии на ношение оружия у всех наиболее заметных мафиозных кланов, включая представителей семейств Джаммона и Сиино. В ответ мафия стала искать заступников среди политических деятелей и представителей высшего общества. Целый ряд общественных деятелей - парламентарии (в том числе и дон Раффаэле Палиццоло), деловые люди и даже одна принцесса - буквально выстроился в очередь, чтобы дать положительные рекомендации, необходимые для возвращения лицензии на ношение оружия. Сами Джаммона воспользовались поддержкой старого друга семьи, сына барона Николо Турризи Колонны. Что касается Сиино, они тщетно пытались найти того, кто замолвил бы о них словечко. Среди симпатизировавших мафии буржуазных кругов Палермо прошел слух, что члены семьи Сиино исключены из "общества чести". В итоге Сиино оказались предоставлены судьбе.

Санджорджи сообщает, что в декабре 1898 года вернувшийся в Палермо Франческо Сиино собрал своих людей для того, чтобы разъяснить им сложившуюся ситуацию. "Мы посчитали своих и посчитали чужих. Всего нас сто семьдесят, включая cagnolazzi ("бешеные псы" - так называли молодых хулиганов, которым только предстояло вступить в ряды общества). Их - пятьсот, У них больше денег. И у них есть связи, которыми мы не располагаем. Значит, мы должны заключить мир". На следующей сходке главарей, состоявшейся в мясной лавке на улице Стабиле, перемирие состоялось. После этого Сиино вновь уехал в Ливорно, а за ним последовала и вся его семья, уничтоженная как в военном, так и в политическом смысле. Клану Джаммона оставалось лишь подавить последние очаги сопротивления. Держись Сиино подальше от Палермо, он никогда не стал бы тем свидетелем, в котором столь отчаянно нуждался Санджорджи. Но следующей осенью его вынудили совершить последний визит в Палермо. Того времени, в течение которого Сиино оставался в городе, хватило клану Джаммона на попытку лишить его жизни. Франческо Сиино оказался для Санджорджи настоящей находкой. Наконец пришло время, когда шеф полиции мог отложить в сторону бумаги и приступить к арестам.

В ночь с 27 на 28 апреля 1900 года Санджорджи приказал устроить облаву на мафиози, список которых приведен в его докладе. Чтобы предотвратить утечку информации, полицейским и карабинерам, принимавшим участие в операции, сообщили о задании в последнюю минуту. Были немедленно арестованы тридцать три подозреваемых. В последующие месяцы такая же участь ожидала и многих других. В октябре 1900 года префект Палермо докладывал, что Санджорджи настолько снизил активность мафии, что теперь она "затихла и бездействует".

Будучи опытным борцом с мафией, Санджорджи прекрасно понимал, насколько сложно добиться ощутимых результатов. Шеф полиции также понимал, что, если он хочет получить шанс на успех, ему обязательно понадобится политическая поддержка, и потому разослал свой доклад не только судебным властям Палермо, но и правительству в лице генерала Луиджи Пеллу. Он лично удостоверился в том, что Пеллу через префекта Палермо получил копию доклада. Еще в ноябре 1898 года Санджорджи написал сопроводительное письмо, которое адресовал префекту, но которое на самом деле предназначалось премьер-министру.

"Мне в особенности необходимо Ваше уважаемое всеми и справедливое вмешательство и Ваше влияние на судебные власти. Мне также необходима Ваша поддержка в делах, связанных с правительством. К сожалению, главари мафии находятся под покровительством сенаторов, членов парламента и прочих влиятельных фигур, которые их защищают и которых, в свою очередь, защищают сами мафиози".

Чтобы защититься от людей, подобных Санджорджи, мафия создала систему круговой поруки. Эта система охватывала все слои общества, начиная с богачей Флорио и заканчивая женщинами, которые жили неподалеку от Джардино Инглезе и которые бойкотировали лавку Джузеппы ди Сано. Чтобы успешно бороться с этой системой, Санджорджи требовалась поддержка решительно настроенного правительства. Однако, к сожалению для Санджорджи и для Сицилии, возникшие было политические возможности нанести решительный удар по мафии исчезли в тот самый миг, когда после месяцев напряженной работы стали появляться первые ее результаты.

Летом 1900 года, вскоре после организованной Санджорджи облавы, кризис конца 1890-х, который привел к власти в Риме генерала Пеллу, подошел к своему драматическому финалу. В июле 1900 года король Италии поплатился за продажность и бессмысленную жестокость правительства и погиб от пули анархиста, застрелившего его возле королевского дворца в Монце. К тому времени экономика страны была на подъеме, кризис заканчивался. За месяц до гибели короля было сформировано более либеральное правительство. Тогда же генерал Пеллу ушел в отставку, и шеф полиции Палермо остался без поддержки в Риме.

Санджорджи почувствовал противодействие, первым признаком которого стали упреки в том, что расследование продвигается слишком медленно. Главный прокурор города оказался весьма привередливым. Формально именно ему Санджорджи направлял материалы своего доклада. Однако после каждого нового ареста прокуратура, чтобы обновить доказательную базу, возвращала дело судье, с которым работал Санджорджи. Лишь в мае 1901 года, то есть спустя год после первых арестов, началось судебное разбирательство на основании материалов, подготовленных Санджорджи. Из сотен членов мафии лишь восемьдесят девять оказались на скамье подсудимых. Они обвинялись в принадлежности к преступному сообществу, организовавшему убийства четырех пропавших. Главный прокурор счел улики недостаточно серьезными для того, чтобы привлечь к суду других мафиози. Самым заметным из тех, кого отпустили, был дон Антонино Джаммона. Самый старый из всех известных главарей мафии снова оказался на свободе. Его оставили в покое, позволив тихо доживать свои дни.

Санджорджи никогда не жаловался на главного прокурора, неаполитанца по имени Винченцо Козенца. И все же, отправляя копии доклада правительству в Риме, он, по всей вероятности, надеялся на поддержку, которая поможет ему противостоять Козенце. Санджорджи вряд ли удивился бы, доведись ему узнать, что за месяц до начала судебного разбирательства и спустя почти два с половиной года с того момента, как он отправил первый фрагмент своего доклада Козенце, тот сделал новому министру внутренних дел следующее письменное заявление: "В ходе исполнения своих служебных обязанностей я так и не заметил каких-либо признаков существования мафии". Должно быть, у Санджорджи имелись подозрения относительно того, что главный прокурор Козенца является ключевым компонентом той системы, которую мафия создала для защиты от правосудия. Возможно, доказательством успешной деятельности Козенцы является то, что о нем до сих пор имеется чрезвычайно мало сведений. И если шефа полиции Санджорджи можно назвать незаметным героем борьбы с мафией, то главного прокурора Козенцу, по всей вероятности, можно назвать незаметным злодеем.

В мае 1901 года наконец начался суд, которого так долго добивался Санджорджи. На процессе присутствовали огромные толпы народа и ход судебного разбирательства широко освещался в прессе. Все жители Палермо увидели, какую работу проделал шеф полиции. Главным свидетелем обвинения выступал бывший "верховный босс" Франческо Сиино. Невозможно утверждать со всей определенностью, но, судя по всему, Сиино интуитивно почувствовал изменение политического климата и понял, в каком направлении будет развиваться судебное разбирательство. Он решил пойти на мировую со своими бывшими коллегами. Находившиеся в огороженном решеткой месте для обвиняемых мафиози, затаив дыхание, ловили каждое произнесенное им слово. Он утверждал, что никогда не рассказывал шефу полиции Санджорджи о существовании преступного сообщества.

Затем дали показания другие свидетели. Человек, владевший земельным участком, расположенным по соседству с плантациями Джаммоны, утверждал, что "они всегда проявляли щедрость в отношении тех, кто с ними имел дело. Любой скажет вам о них только хорошее". Вызванный для дачи свидетельских показаний Джосс Уитейкер отрицал факт похищения своей малолетней дочери. Игнацио Флорио младший даже не соблаговолил появиться в суде. Он прислал письменное заявление, в котором отрицал, что когда-либо беседовал с братьями Ното об ограблении своей виллы. Кто-то из работников, обслуживающих семейство Флорио, заявил, что охранник (и помощник главаря мафии) Пьетро Ното является "благородным человеком", который заслуженно пользуется уважением со стороны семейства Флорио и что ему даже несколько раз доверяли перевозку драгоценностей Франки Флорио стоимостью восемьсот тысяч лир.

Но по крайней мере один свидетель не подвел Санджорджи. Несмотря на все угрозы, Джузеппа ди Сано, которой пришлось ночью спасаться бегством из своей лавки, вновь проявила мужество и рассказала об убийстве своей дочери. Такое же мужество проявили и вдовы двух кучеров.

Десятки адвокатов состязались друг с другом в красноречии, когда им было предоставлено заключительное слово. Указывая на то, что уголовные дела против огромного количества мафиози рассыпались на стадии следствия, они пытались убедить всех в том, что обвинение вообще не располагает убедительными доказательствами. Какое же это преступное сообщество, вопрошали они, если его члены постоянно вовлечены в кровавые междоусобицы? Один защитник доказывал, что слово "мафия" происходит от арабского "ма-аф", что означает "преувеличенное отношение к собственной исключительности". Это отношение, говорил он, является пережитком эпохи Средневековья, когда все сицилийцы в большей или меньшей степени обладали подобным самомнением. Судебные заседания регулярно прерывались похожими на волчий вой воплями одного из обвиняемых, который таким способом заявлял о своей невменяемости.

В июне 1901 года лишь тридцать два мафиози, в число которых вошли братья Ното, сын Антонино Джаммоны и Томмазо д'Алео, были признаны виновными в организации преступного сообщества. Большинство из них тотчас освободили, поскольку суд принял во внимание срок, который они провели в заключении, пока велось следствие. Столь мизерную победу Санджорджи воспринял как поражение. Отвечая на вопросы, связанные с этим делом, он, изменив своим привычкам, не скрывал горечи: "Иначе и быть не могло, если люди, которые вечером осуждают мафию, утром начинают ее защищать".

Казалось бы, столь плачевные результаты подготовленного Санджорджи процесса, должны были заставить политиков предпринять решительные усилия, направленные на дальнейшую борьбу с мафией и системой ее защиты. Но итальянская политическая жизнь еще только возвращалась в спокойное русло после потрясений 1890-х годов. Для находившихся в Риме политиков борьба с мафией вновь стала нежелательным препятствием, которое мешало выполнению главной задачи правительства - заключению неустойчивых соглашений между фракциями. В итоге перемирия заключались везде, где это было возможно. Если политик был родом из Западной Сицилии - и особенно если он имел тесные контакты с теми, кто лоббировал в парламенте интересы судоходной компании Флорио, - бессмысленно было задавать такому человеку вопросы о "компании друзей". Доклад Санджорджи отправили в архив.

Но дело о четырех пропавших было не единственной нитью, которую распутывал шеф полиции Санджорджи. В августе 1898 года, отправляя Санджорджи в Палермо, генерал Пеллу, помимо прочего, дал ему указание внимательно ознакомиться с деятельностью одного из самых заметных людей города, дона Раффаэле Палиццоло.

Убийство Нотарбартоло

Маркиз Эмануэле Нотарбартоло ди Сан-Джованни был первым "высокопоставленным лицом", первым представителем сицилийской элиты, павшим от рук мафии. Лишь спустя столетие после возникновения мафии ее жертвой стала фигура такого уровня. Эмануэле Нотарбартоло был одним из выдающихся граждан Сицилии. В 1870-е годы он в течение трехлетнего срока занимал пост мэра Палермо. Его правление отличалось бескомпромиссной честностью. Решительная борьба Нотарбартоло с коррупцией в таможенной службе сделала его врагом мафии. Затем он был назначен управляющим Банка Сицилии. На этом посту Нотарбартоло оставался вплоть до 1890 года. Выполняя поставленную задачу, он всегда действовал открыто и энергично, что в конечном счете стоило ему жизни. Случившееся в 1893 году убийство и серия сенсационных судебных процессов, которые имели место в течение всего последующего десятилетия, раскололи сицилийское общество и привели в шок всю Италию, выставив напоказ связи мафии с политиками, судебными чиновниками и полицией. Если процесс, подготовленный Санджорджи, не получил общенационального значения и практически не освещался в центральной прессе, то дело Нотарбартоло, напротив, стало новостью номер один.

Много лет спустя ставший морским офицером сын Нотарбартоло, Леопольдо, написал биографию своего отца. Рассказывая о трагедии Нотарбартоло, он сообщает и о той роли, которую сам сыграл в последовавшие за убийством ужасные дни. Убитый горем и охваченный воспоминаниями об отце, лейтенант Леопольдо, которому тогда было всего лишь двадцать три года, вспоминает события трех последних месяцев, которые он, находясь в отпуске, провел в кругу семьи. Леопольдо пытался найти хотя бы малейший намек, который подсказал бы ему, кто мог убить отца. Мысленно он возвращался к тем временам, когда он и все его родственники вместе проводили время в семейном поместье Мендолилла. Это поместье воплотило в себе все, что так ценил отец юноши. Оно было символом упорного труда и убежищем, на время освобождавшим от забот, которыми кишел город в сорока километрах к северо-западу. Теперь это поместье должно было стать памятником Нотарбартоло старшему.

Эмануэле Нотарбартоло купил поместье Мендолилла, когда Леопольдо едва вышел из младенческого возраста. Тогда это было унылое место - сто двадцать пять гектаров засушливой земли на левом берегу реки Торто. В самом низу круто поднимавшегося вверх участка лежал каменистый треугольник, на котором росли только дикие олеандры. (Торто является типичной для Сицилии рекой - стремительный поток зимой, летом река пересыхает и превращается в каменистую лощину.) Единственным строением на всем участке была убогая каменная лачуга, находившаяся в двух часах верховой езды от ближайшей железнодорожной станции. На прилегающих к поместью необычайно скверных дорогах промышляли бандиты:

На глазах подраставшего Леопольдо отец превращал Мендолиллу в образцовую ферму. Несмотря на чрезвычайную занятость на посту управляющего Банка Сицилии, Эмануэле Нотарбартоло уделял ферме все свободное время и вкладывал в нее все деньги, которые оставались после того, как он оплачивал то, что считал самым необходимым: образование детей. Он обладал духом первопроходца, осваивающего новые земли, и отказывался сдавать участок в наем, как это делало большинство людей его положения. Он также отказывался нанимать работников из ближайшего городка Каккамо, пользовавшегося дурной славой оплота мафии. Постепенно завоевав доверие местных крестьян, он воспользовался их услугами, чтобы возвести защитную стену со стороны реки, затем посадил горный ильм и кактусы, укрепил осыпавшийся склон, посадив сумах - кустарник с крепкими корнями (весной весь склон был покрыт крошечными цветками желтоватого цвета). Летом крестьяне собирали листья сумаха, высушивали их, мелко нарезали и несли в дубильные мастерские Палермо. Водоснабжение осуществлялось с помощью подземных источников, обнаруженных на территории фермы. Были посажены лимонные и оливковые деревья, а также виноград. Масло и вино хранились в огромном подвале нового дома, построенного на самом высоком месте. Все кирпичи приходилось доставлять на мулах со станции Скьяра. Перед самой смертью Эмануэле Нотарбартоло работал над планом строительства часовни для крестьян. Мендолилла была чем-то наподобие местного воплощения Утопии. (Подобные Нотарбартоло просвещенные консерваторы желали воплотить эту мечту по всей Италии. Они знали о нищете и нестабильности, в которой пребывало недавно образованное государство, равно как и о беззаконии, царившем в большинстве сельских районов юга Италии. В то же самое время их пугали социальные конфликты, принесенные индустриализацией в страны Северной Европы. Именно поэтому они пытались изобрести свой, более патриархальный и сельский, вариант капитализма, с помощью которого намеревались без особых потрясений войти в современную эпоху.) Что касается Нотарбартоло, для него Мендолилла была не только вложением денег, но также школой упорного труда и знакомства со взглядами низшего сословия и среднего класса.

По воспоминаниям Леопольдо, тринадцатого января 1893 года они с отцом в последний раз провели вместе весь день. Они объездили верхом поместье, заглянули в каждый его уголок. С тех пор как отец оставил службу в Банке Сицилии, у него появилась возможность уделять больше времени земельному участку. В тот вечер он сидел за своим большим квадратным столом, записывая то, что увидел днем. Пока он работал, Леопольдо от нечего делать открыл какой-то ящик и обнаружил в нем большую жестяную коробку, в которой лежало множество патронов для револьвера и винтовки.

- Похоже на артиллерийский погреб линкора, - заметил Леопольдо.

Улыбнувшись, отец отложил ручку и стал показывать сыну средства безопасности, которые имелись в кабинете. Потолочное перекрытие было сделано из огнеупорных кирпичей, поддерживаемых стальными балками. Необычайно тяжелая дверь запиралась новейшим английским замком. Одно окно позволяло вести наблюдение за довольно широким участком сельской местности, а другое выходило на единственный въезд во двор.

- Когда я здесь, - подвел итог барон Нотарбартоло, - мне никто не страшен. Имея в своем распоряжении такое оружие и храброго человека, которому можно доверять, я могу выдержать нападение двадцати преступников.

Отец замолчал, а Леопольдо подумал, что Мендолилла была Утопией, которая требовала надежной защиты.

- Впрочем, все это чепуха, - добавил Эмануэле, пожав плечами. - Если они захотят добраться до меня, то поступят так же вероломно, как в первый раз.

Эта фраза осталась в памяти Леопольдо. Отец имел в виду события 1882 года, когда он при весьма загадочных обстоятельствах был похищен бандитами. Именно этот эпизод заставил Эмануэле Нотарбартоло побеспокоиться о своей безопасности. Пока шли переговоры о выкупе, его целых шесть дней продержали в крошечной пещере на холмах, а потом передали в руки властей. Выкуп был единственной альтернативой лобовой атаки, которую угрожали предпринять власти. Спустя несколько дней после освобождения отца, главаря похитителей обнаружили мертвым на дороге в Каккамо. Кто-то несколько раз выстрелил ему в спину. Затем некто, пожелавший остаться неизвестным, сообщил полиции о местонахождении остальных бандитов, которые после перестрелки были схвачены на принадлежавшей какой-то баронессе вилле в Виллабате. (Этот пригород Палермо пользовался дурной славой, поскольку в нем было полно мафиози.) Тайна похищения так и не была раскрыта, но у Эмануэле Нотарбартоло имелись серьезные подозрения. Позднее, мысленно возвращаясь к тем ужасным дням после смерти отца, Леопольдо невольно задавался вопросом: не было ли связи между похищением барона и последующим его убийством?

В последний раз Леопольдо видел своего отца в гавани Палермо. Это случилось 18 января, то есть со времени совместной прогулки по поместью не прошло и недели. Юноша находился на борту парохода, отплывавшего в Неаполь - пересадочную станцию на пути в Венецию, где ему надлежало прибыть на корабль, направлявшийся в Соединенные Штаты. С того момента, как Леопольдо уехал на учебу в военно-морской колледж, он ни разу не оставался дома так долго, как в три последних месяца перед убийством. Тогда он впервые общался с отцом на равных. Разговаривая как мужчина с мужчиной, они делились мыслями о бизнесе, политике и карьере. Когда пароход отдавал швартовы, Леопольдо стоял на корме. Он пристально наблюдал за портовой суетой, и вдруг заметил знакомую фигуру: отец махал ему с палубы какого-то крохотного суденышка. В следующий миг кораблик исчез из вида, скользнув в щель между двумя большими пароходами.

Поздним утром 1 февраля 1893 года, после двухчасовой поездки на лошади из Мендолиллы до железнодорожной станции Скьяра, Эмануэле Нотарбартоло поднялся в пустое купе первого класса поезда до Палермо. Только теперь он мог позволить себе расслабиться. В течение всех десяти лет, прошедших после похищения, он вел себя крайне осторожно и никогда не ездил по сельской местности без оружия. Но ему и в голову не приходило, что бандиты могут напасть на поезд, поэтому он снял винтовку и осторожно положил ее на сетчатую полку для багажа, прямо над головой. Положив следом плащ, шляпу и пояс, он устроился поудобнее у окна, рассчитывая либо вздремнуть, либо дождаться, когда поезд, следуя направлению береговой линии, повернет на запад и за окнами засинеет гладь Тирренского моря.

До следующей станции под названием Термини Имерези барон Нотарбартоло ехал в одиночестве. Случайные свидетели видели, как дремавший в купе первого класса человек вдруг встрепенулся - видимо, остановка поезда прогнала дремоту. Поезд отправился из Термини Имерези в шесть часов двадцать три минуты, с опозданием на тринадцать минут против расписания. Незадолго до того, как состав тронулся, в него сели два человека в черных пальто и котелках.

Заместитель начальника станции дал сигнал к отправлению. Он внимательно разглядывал вагоны первого класса, поскольку в одном из купе должен был ехать его друг, инженер-железнодорожник. Его внимание привлек человек в купе, соседнем с тем, которое занимал инженер. Это был хорошо одетый мужчина плотного телосложения, под шляпой виднелось широкое, бледное лицо с густыми бровями, темные глаза и черные усы. Позднее заместитель начальника станции признавался, что внешность этого человека показалась ему весьма зловещей.

Последние, ужасные мгновения жизни барона Нотарбартоло были восстановлены после осмотра купе в Палермо и после вскрытия, проведенного судебным врачом. Когда поезд въехал в туннель между Термини и Трабией, на барона напали двое. Один наносил удары стилетом, а второй воспользовался кинжалом с костяной ручкой и обоюдоострым клинком. Очнувшись от полудремы, барон вскочил и стал защищаться. Некоторые удары не достигли цели, о чем свидетельствовали глубокие порезы на сиденье и на подголовнике. Нотарбартоло было почти шестьдесят лет, но он отличался недюжинной силой и когда-то служил в армии. Грохот въехавшего в туннель поезда заглушал его крики. Он схватился в рукопашную с одним из нападавших, а потом отчаянным рывком попытался дотянуться до багажной полки, где лежала винтовка. В этот момент кинжал вонзился ему в пах. Последующие удары исполосовали руку и багажную сетку. На оконном стекле остался окровавленный отпечаток ладони барона. Один бандит заломил барону руки, а другой нанес ему четыре глубоких ранения в грудь. Всего Нотарбартоло получил двадцать семь колотых ран.

Между тем поезд подходил к станции Трабия. Запыхавшиеся после драки и запачканные кровью, убийцы сняли вещи Нотарбартоло с багажной полки, а труп обыскали и изъяли все, что могло облегчить установление личности. Они сняли золотые часы с фамильной символикой, забрали бумажник с визитными карточками и лицензией на право ношения оружия. Хотя еще не стемнело, им требовалось при первой же возможности избавиться от улик и улизнуть. Затаившись под окном купе, убийцы ждали, когда поезд снова тронется. Место, где они планировали избавиться от своей жертвы, лежало всего в двух минутах езды от Трабии. Как только поезд отъехал от станции, они прислонили труп к двери и вытолкнули его наружу, когда состав проезжал через мост Куррери. Однако им не удалось сбросить тело барона так, чтобы оно упало в протекавшую внизу реку и его унесло в море. Тело Нотарбартоло ударилось о парапет и упало вблизи железнодорожного полотна.

На следующей станции убийцы покинули залитое кровью опустевшее купе.

Зимой 1899-1900 годов в Милан прибыли довольно необычные гости. Закутавшись от холода в плащи, десятки небольшого роста черноволосых людей в кепках бродили по окутанным туманом улицам северо-итальянского города. Им едва хватало на еду тех жалких грошей, которые были выделены городскими властями на их содержание. Это были сицилийцы, свидетели по делу об убийстве Нотарбартоло. В миланском Суде ассизов встретились жители двух совершенно не похожих друг на друга частей Италии. Показания многих свидетелей пришлось переводить, иначе их не сумели бы понять присяжные.

Потребовалось почти семь лет, чтобы довести дело до рассмотрения в суде; таково было первое скандальное обстоятельство в ряду тех, которые окружали убийство Нотарбартоло. Причины необычайно длительной задержки эффектно раскроются перед присяжными. Между тем еще до начала суда стало ясно, что убийцы не ставили себе целью ограбить свою жертву. За ними, очевидно, стояла какая-то разветвленная организация, членами которой были и помогавшие им железнодорожники. Появился и возможный мотив убийства, судя по всему, связанный с коррупцией в политических и финансовых кругах. Незадолго до убийства следственная комиссия обнаружила факты должностных преступлений, имевших место в Банке Сицилия в период, когда его управляющим был преемник Нотарбартоло. Деньги банка использовались для поддержки курса акций принадлежавшей семейству Флорио судоходной компании NGI во время весьма непростых переговоров последней с правительством о получении государственного контракта. Это было чистой воды жульничество. Банк предоставил ссуды подставным лицам, скупившим акции судоходной компании, которые затем были приняты банком как гарантия возврата ссуды. Настоящие заемщики, в число которых входили управляющий банком, а также Игнацио Флорио, остались неизвестными, что являлось нарушением правил банковских операций.

Затем и другие связанные с банком люди воспользовались этим жульническим методом как надежным средством личного обогащения. Если стоимость акций поднималась, заемщик мог, раскрыв себя, попросить банк распродать их и забрать прибыль. Если же стоимость акций падала, в банке оставалось множество обесценившихся акций, а когда дело доходило до погашения ссуд, спрашивать было не с кого. Таким образом анонимные заемщики всегда выигрывали, а Банк Сицилии всегда оставался в проигрыше. Помимо этого, у следственной комиссии появились серьезные подозрения, что в структуры банка проникла мафия.

За несколько недель до убийства, вместе с утечкой сведений о результатах проверки банка, появились слухи о том, что Эмануэле Нотарбартоло снова вернется в Банк Сицилии. Поговаривали, что сам Нотарбартоло предложил властям проверить деятельность банка. Многие связанные с Банком Сицилии высокопоставленные деятели имели все основания опасаться возврата прежней финансовой дисциплины. Возможно, Нотарбартоло убили, чтобы защитить интересы связанных с банком коррупционеров?

Когда 11 ноября 1899 года начались слушания в суде, аура скандала в высших кругах, окружавшая дело об убийстве Нотарбартоло, успела привлечь к нему значительный интерес публики. Однако на скамье подсудимых оказались лишь двое железнодорожников. Панкрацио Джаруфи был кондуктором последнего вагона. В его обязанности входило, в том числе, следить за тем, не выпало ли что-либо по пути из поезда. Он заявил, что не заметил ничего подозрительного, тогда как полицейские утверждали, что убийцы не выбросили бы тело Нотарбартоло из поезда, не убедившись предварительно в том, что Джаруфи готов закрыть на это глаза. Еще большие подозрения вызывал билетер Джузеппе Каролло. Ему полагалось выходить на каждой остановке и, проходя вдоль поезда, объявлять название станции, поэтому обвинить его в убийстве не представлялось возможным. Однако без билетов убийцы не сели бы в поезд; кроме того, они не затаились бы в купе в ожидании отправления, не будь у них уверенности в том, что есть человек (прокурор утверждал, что это именно Каролло), которому поручено сделать так, чтобы им никто не помешал.

Первые пять дней на суде царила полная неразбериха. Два железнодорожника путались в собственных показаниях, выказывали немыслимые провалы памяти и сами себе противоречили. Они отрицали даже то, что знакомы друг с другом, хотя жили в пятидесяти метрах один от другого. Особенно неприятное впечатление производил несколько раз менявший свои показания билетер Каролло. Один из присутствовавших на суде корреспондентов описывал его бегающие глазки на вытянутом, желтоватом лице, скорее напоминавшем лисью, морду". Большинству сторонних наблюдателей казалось coвершенно безнадежной задачей определить, кем являются двое обвиняемых: убийцами, сообщниками или невинными свидетелями, которые куда больше тюремного заключения боятся последствий того, что их показания станут для кого-то обвинительным приговором.

Полной противоположностью было поведение сына жертвы, Леопольдо Нотарбартоло, который давал показания 16 ноября. Одетый в военно-морскую форму, высокий й подтянутый, он поднялся на место для свидетелей и так гордо вскинул голову, что многим показалось, будто он смотрит на суд свысока. Свой на редкость длинный нос и темные глаза с тяжелыми веками он унаследовал от отца. В низком голосе юноши слышалась мягкая, но непреклонная убежденность, которая поначалу сбивала с толку присутствующих. Но через некоторое время честность и прямота свидетеля заставили забыть о якобы имевшем место неуважении к суду. Сказанное Леопольдо Нотарбартоло ошеломило суд и сделало имя юноши знаменитым. Его показания превратили это уголовное дело в один из самых знаменитых судебных процессов итальянской истории. "Я считаю, - заявил Леопольдо, - что убийство было вендеттой и что единственный человек, который ненавидел моего отца, это член парламента коммендаторе Раффаэле Палиццоло. Я обвиняю его в том, что он был заказчиком этого преступления и в том, что по его приказу совершены это и другие убийства".

После столь громкого заявления Леопольдо изложил свое мнение о доне Раффаэле Палиццоло и поведал историю его длительной борьбы с отцом. Эти двое познакомились еще молодыми людьми, ведь Палермо- небольшой город. Вражда между ними вспыхнула вскоре после того, как в 1873 году Нотарбартоло стал мэром и заставил Палиццоло вернуть деньги, которые тот похитил из фонда закупок хлеба для бедняков.

Будучи мэром, Нотарбартоло находился в постоянном контакте с прокурорами, подозревавшими Палиццоло в том, что он покрывает одного отъявленного бандита. Судя по всему, дон Раффаэле рассчитывал воспользоваться его влиянием во время выборов в Каккамо. Вражда между Нотарбартоло и Палиццоло стала личной. По возможности, Нотарбартоло избегал посещать места, где часто бывал Палиццоло. Его недостойное мужчины поведение, малодушие и подхалимство вызывали у мэра отвращение. Нотарбартоло и не пытался скрывать свое отвращение в тех случаях, когда нельзя было избежать общения с Палиццоло.

Именно Палиццоло был тем человеком, которого Нотарбартоло подозревал в причастности к своему похищению в 1882 году. Пустая вилла, где были схвачены несколько похитителей, находилась на земельном участке, граничившем с поместьем Палиццоло. Оба участка располагались на территории Виллабате, вотчины мафиозного клана, которому Палиццоло покровительствовал. Похищение же имело место неподалеку от Каккамо, в котором заправляла другая мафиозная группировка, поддерживаемая Палиццоло.

К моменту похищения очередным "камнем преткновения" в застарелом конфликте стал Банк Сицилии, где Нотарбартоло был управляющим, а Палиццоло - ведущим членом правления. Рассказ Леопольдо о противостоянии в банке не разочаровал тех, кто надеялся, что на суде всплывут какие-нибудь скандальные факты. Юноша поведал, как его отец вел безнадежную борьбу, пытаясь прекратить использование Банка Сицилии для приоритетного финансирования "своих" и в качестве самого мощного на острове инструмента привлечения клиентуры. Выяснилось, что крупные суммы из банковских средств шли на ссуды вымышленным лицам: детям, сторожам, лодочникам и даже покойникам, причем эти ссуды так и не были погашены.

На протяжении 1880-х годов Нотарбартоло упорно пытался раскрыть банковские аферы, а Палиццоло постоянно сам себя ставил р тяжелое положение. Нотарбартоло пытался провести реорганизацию банковской структуры, чтобы снизить влияние политиков, из которых на две трети состояло правление банка. В 1889 году он тайно направил правительству убийственный отчет о деятельности банка. К отчету он приложил ультимативное требование, суть которого можно изложить одной фразой: поддержите мои реформы или я уйду в отставку. Однако эти документы выкрали прямо из кабинета министра сельского хозяйства, промышленности и торговли. Спустя несколько недель их предъявили на заседании генерального совета банка, которое проводилось в отсутствие Нотарбартоло, выехавшего по делам в Рим. Собрание вынесло управляющему вотум недоверия. Хотя доказательств не нашлось, подозрения в краже этих документов сходились на Палиццоло. В тот день, когда исчезли документы, на его адрес из Рима была отправлена бандероль с фальшивым адресом отправителя, запечатанная восковой печатью с оттиском фирменной пуговицы одного римского портного. Палиццоло входил в число клиентов этого портного.

Сложившаяся ситуация поставила правительство перед выбором: либо поддержать совет банка, в котором все большее влияние приобретали жулики и который явно имел отношение к похищению документов, либо встать на сторону принципиального, компетентного, но политически ненадежного управляющего. После растянувшихся на несколько месяцев раздумий правительство выбрало первый вариант. Нотарбартоло попросили уйти в отставку. Администрация банка была распущена, но большинство ее старых членов оказались впоследствии переизбранными. После вынужденной отставки Нотарбартоло коррупционеры дружно устремились в банк и затеяли аферу с акциями NGI. В ходе последующего расследования обнаружилось, что Палиццоло был одним из анонимных заемщиков, участвовавших в этих аферах.

В завершение своих показаний суду Леопольдо публично осудил следствие по делу об убийстве его отца: "Обо всем этом я неоднократно сообщал властям. Однако Раффаэле Палиццоло так и не был допрошен. Возможно, они боялись это сделать". Сообщения из Милана о свидетельских показаниях Леопольдо Нотарбартоло привели в ужас политические круги в Риме. Чтобы понизить накал страстей, суду предписали выловить мелкую рыбешку и тем самым удовлетворить нарастающие требования правосудия по делу об убийстве Нотарбартоло. Дон Раффаэле Палиццоло неожиданно стал огромной политической проблемой. Он опубликовал в прессе открытое письмо, в котором заявил, что у него всегда были с Нотарбартоло нормальные рабочие отношения. Но затем, когда вокруг него сгустились тучи, он удрал из Рима в Палермо.

Генерал Луиджи Пеллу, тогдашний премьер-министр Италии, поставил на голосование в палате депутатов вопрос о лишении Палиццоло парламентского иммунитета, защищавшего его от судебных преследований. После жаркой дискуссии Палиццоло был лишен этой привилегии. Из-за слухов о 1ом, что опальный член парламента готовится бежать за границу, было приостановлено телеграфное сообщение между Сицилией и материком, поэтому дон Раффаэле не знал о голосовании в парламенте. Судебные власти в Палермо проявляли нерешительность, и генерал Пеллу предоставил начальнику полиции Санджорджи санкцию на арест Палиццоло, что и было сделано в тот же вечер. Когда в дом пришли судебные исполнители, Палиццоло отдыхал на той самой кровати, вокруг которой каждое утро собиралась толпа зависимых от него людей.

Спустя несколько дней собравшаяся в Палермо тридцатитысячная толпа двинулась на площадь Политеама, чтобы возложить венок на памятник Эмануэле Нотарбартоло, недавно установленный в маленьком коринфском алтаре. Казалось, что с Палиццоло покончено. "Мафия бьется в предсмертных судорогах", - сделал вывод один из наблюдателей.

Леопольдо Нотарбартоло использовал миланский суд в качестве трибуны. Ему представилась возможность ознакомить общественное мнение со всеми подробностями дела, рассказать об убийстве отца, о скверно проведенном расследовании, о Палиццоло и о скандале с акциями NGI. Поразительный факт: он не являлся свидетелем обвинения! В Италии в ходе судебных разбирательств жертвы могут возбудить иск о возмещении ущерба и даже сыграть свою роль в обсуждений дела, выступив на стороне обвинения. Молодой морской офицер и был одним из таких "гражданских истцов". У Леопольдо имелись все основания желать ускорения процедуры судебного расследования. Он не сомневался в том, что судьи, которые вели следствие и должны были подготовить обвинительные материалы против убийц, на самом деле их выгораживали. Особые подозрения у него вызывал Винченцо Козенца - тот самый главный прокурор Палермо, который позже сделает все от него зависящее, чтобы помешать Санджорджи довести до конца следствие по делу мафии из Конка Д'Оро.

За шесть месяцев, прошедших после убийства отца, Леопольдо предпринял и завершил собственное расследование, на каждом этапе которого встречал сопротивление и равнодушие. В 1896 году премьер-министром стал старый друг и политический единомышленник его отца Антонио ди Рудини, Встретившись с ним, Леопольдо рассказал о своих подозрениях относительно Палиццоло и попросил помощи. Ответная реакция Рудини была весьма своеобразной: "Если ты действительно считаешь, что он это сделал, то почему бы тебе не нанять какого-нибудь мафиозо, чтобы он его убил?"

Лишь при преемнике Рудини, генерале Пеллу, который тоже был другом семьи Нотарбартоло, политическая ситуация позволила начать судебный процесс, пусть даже и такой, на котором изобличили только двух железнодорожников. Под влиянием Пеллу судебное разбирательство по делу об убийстве было перенесено из Палермо в Милан, где вероятность того, что свидетелей станут запугивать, сводилась к минимуму.

Приняв во внимание свидетельские показания Леопольдо Нотарбартоло, миланский суд продолжил свою работу; вскоре стали раскрываться причины того, почему это дело продвигалось с такими задержками. Каждое последующее свидетельское показание подливало масло в огонь разгоравшегося скандала. Начальник находившихся в Милане воинских подразделений приказал своим офицерам не посещать заседания суда из-за целого потока скандальных разоблачений, которые могли подорвать моральный дух его подчиненных. Министр обороны, который прежде занимал пост уполномоченного короля на Сицилии, засвидетельствовал, что "обвинительные материалы по делу об убийстве Нотарбартоло готовились крайне небрежно и неаккуратно. Фактически эта небрежность граничила с преступлением". Спустя несколько дней в одной газете было опубликовано письмо этого министра, в котором тот просил судебные власти заблаговременно освободить одного имевшего политическое влияние мафиозо, который на предстоящих выборах мог оказать содействие кандидату от правительственной партии. После публикации министр был вынужден уйти в отставку.

С того самого момента, когда тело, обнаруженное на железнодорожном полотне в районе лощины Куррери, было идентифицировано как тело Эмануэле Нотарбартоло, весь Палермо жил слухами о том, что за этим убийством стоит Палиццоло. В ходе судебного разбирательства выяснилось, что главного магистрата Палермо втихую перевели в другое место - очевидно, он предположил, что эти слухи небезосновательны.

Один инспектор полиции, которому поручили взять под контроль это дело, спрятал вещественные доказательства, в том числе носки со следами запекшейся крови. Кроме того, он неоднократно направлял следствие по ложному пути, всякий раз выдвигая ту или иную гипотезу, бросавшую тень на репутацию убитого банкира. В Милане под громкие аплодисменты присутствовавшей на процессе публики этот инспектор был арестован в зале суда. Он оказался близким другом Палиццоло и на выборах выполнял функции его "доверенного лица".

Суду стало известно и имя одного из тех, кого Леопольдо Нотарбартоло считал истинными убийцами. Для дачи показаний был вызван заместитель начальника станции Термини Имерези - тот самый, который увидел зловещую фигуру в купе Нотарбартоло. Еще раз поведав об увиденном февральской ночью 1893 года, он сказал, что не сумел узнать этого человека во время процедуры опознания.

Затем адвокат, представлявший интересы семьи Нотарбартоло, принялся задавать наводящие вопросы. Правда ли, что он узнал этого человека, но сказал полицейским, что, опасаясь мафии, боится делать публичные заявления? Поколебавшись, свидетель тем не менее продолжал стоять на своем. Тогда ему устроили очную ставку с одним из предшественников Эрманно Санджорджи на посту шефа полиции Палермо - тем самым человеком, который проводил опознание. Заместитель начальника станции покраснел и заерзал на своем месте. Его смущение нашло сочувствие у присутствующей на заседании суда публики, поскольку всем было понятно, что этот честный человек опасается за свою жизнь. В конце концов, он сдался. "Я подтверждаю все, что он говорит, - сказал свидетель едва ли не шепотом, - это правда, я увидел того же самого человека".

Человеком, которого он опознал, был сорокасемилетний житель Виллабате по имени Джузеппе Фонтана. Бывший шеф полиции вкратце обрисовал суду личность, подозреваемого, который состоял членом мафиозного клана Виллабате. Всего за несколько лет до известных событий с него сняли обвинение в подделке денег. Так случилось потому, что он сумел мобилизовать все свои связи. "Думаю, что и на этом суде Фонтану прикрывает чья-то волшебная, могущественная и таинственная длань", - добавил бывший шеф полиции.

Как только в Милане были обнародованы эти факты, суд выписал ордер на арест Фонтаны, который где-то скрывался. Ходили слухи, что он прячется у некоего князя, который был членом парламента и поместье которого Фонтана охранял. Во время допроса этого князя Санджорджи намекнул, что его могут обвинить в укрывательстве преступника. Князь передал слова Санджорджи Фонтане, который з ответ продиктовал условия своей сдачи. Санджорджи скрепя сердце их принял. Потрясенный развитием событий, репортер "Тайме" в Италии писал:

"Фонтана... был доставлен в Палермо в карете князя и в сопровождении его же адвокатов. Вместо того чтобы с бесчестьем препроводить его в полицейский участок, его допросили в частном доме (у Санджорджи) и позволили нанести прощальный визит семье. Без наручников, соблюдая вежливость, его поместили в городскую тюрьму, в камеру с удобствами. Хотя за этим человеком числились четыре убийства, множество попыток убийства и краж, его оправдали "за недостаточностью улик"; иными словами, он получил прощение по причине того, что судьи и свидетели не смогли преодолеть страх перед мафией".

Джузеппе Фонтана придавал такое значение способу сдачи, поскольку жил в мире, где все зависело от взаимоотношений между людьми. В этом мире государство мало что значило. Арест был для него ступенью в развитии личных взаимоотношений между ним и его уважаемым противником, шефом полиции Эрманно Санджорджи.

Когда и Палиццоло, и Фонтана очутились под арестом, заседание суда перенесли на 10 января 1900 года. Это заседание должно было дать ход дальнейшему расследованию. Юридический марафон только начинался.

Даже после миланских разоблачений, находясь в тюрьме, Палиццоло не лишился поддержки. Более того, ему чуть было не удалось вообще избежать присутствия на суде.

В июне 1900 года люди Палиццоло выдвинули его кандидатуру на перевыборах в парламент по центральному избирательному округу Палермо. Мафии, столкнувшейся с расследованием Санджорджи, понадобилась вся политическая поддержка, которую только можно было получить. Поскольку Сицилия перестала играть былую роль во внутриполитической жизни страны, компания NGI также нуждалась в помощи старых друзей. Если бы на выборах победил Палиццоло, он снова приобрел бы парламентский иммунитет. Семейство Флорио финансировало предвыборную кампанию, мать Игнацио младшего, баронесса Джованна д'Ондес записалась в женскую ассоциацию поддержки Палиццоло, основанную его сестрами. Но этой поддержки на местном уровне оказалось недостаточно, правительство поддержало оппонента дона Раффаэле. Затем сторонники Палиццоло в судебных органах чуть было не сорвали передачу его дела в суд. Главный прокурор Козенца направил донесение, в котором советовал не передавать дело в суд в силу недостаточности улик. Лишь прямое давление со стороны короля заставило прокурора отказаться от своего заключения, хотя он и продолжал называть улики по этому делу "легковесными".

Перед тем как началось второе судебное разбирательство, смерть изворотливого билетера Каролло, скончавшегося от цирроза печени, сыграла на руку Джузеппе Фонтана.

Второе судебное разбирательство проходило в самом импозантном из всех зданий судов Италии - в одном из дворцов Болоньи, внутренний двор которого и благородный фасад являлись творениями Палладио. Интерьеры в стиле барокко, зал заседаний облицован панелями темного дерева, украшенными искусной резьбой... В политическом отношении Болонья считалась консервативным городом, его жители вряд ли стали бы проявлять сочувствие к тому, кто попытался бы использовать в своих интересах это дело, "подрывающее общественный порядок".

Дона Раффаэле Палиццоло одним из первых доставили в суд из тюрьмы, в которой содержались подсудимые. Время, проведенное в заключении, явно его состарило. Он осунулся и поседел, щеки обвисли, еще резче обозначилась выступающая вперед нижняя челюсть. Но как и прежде он был безупречно одет и сквозь элегантное пенсне вглядывался в свои записи. В течение двух дней Палиццоло давал показания, при этом, опершись на спинку стула, принимал трагические позы и сопровождал свои заявления всхлипываниями и бесчисленными патетическими жестами. Интонации его речи менялись в диапазоне от жалобного бормотания до протестующего вопля.

"Господа присяжные, я уверен в том, что вы не обнаружили во мне проявлений врожденной жестокости. Вместо этого вы увидели глубокие, неискоренимые следы бесчеловечного, варварского обращения, которому я несправедливо подвергался, став для многих объектом ненависти и мести. Я вызвал гнев и опасения сильных и увидел малодушие слабых. Так пусть же заговорит всеми отверженная и поруганная человечность! Я беден и одинок и не принадлежу ни к одной из партийных фракций. Прощаясь со мной перед смертью, мой ныне покойный брат дал мне такое напутствие: "Береги себя и береги честь своей семьи"".

Перенапряжение, вызванное столь эмоциональными заявлениями, привело к тому, что у дона Раффаэле начался приступ хронического носового кровотечения.

Во время дачи показаний Джузеппе Фонтана, обвинявшийся в том, что именно он осуществил убийство Нотарбартоло, был столь же спокоен и немногословен, сколь красноречив и эмоционален был дон Раффаэле. Он держался раскованно и имел вполне ухоженный вид. Одетый в синий костюм, он походил на честного торговца цитрусовыми, коим и представился. Присутствовавшие на суде журналисты обратили внимание на его мощное телосложение и глубокие глазницы, "похожие на два отверстия, проделанные пальцами в голове, вылепленной из глины". Фонтана отличался характерной манерой прерывать свой рассказ и о чем-то размышлять. Во время таких пауз он откидывал голову назад и плотно сжимал губы. Затем он со спокойной уверенностью продолжал свое повествование. Порой казалось, что его показания имеют отношение не к нему самому, а к кому-то другому. Однажды ему даже удалось вызвать в зале смех. Это случилось после того, как он с улыбкой заявил, что будь он главарем мафии, как утверждает обвинение, то вместо того чтобы совершать это убийство самому, он приказал бы сделать это своим подчиненным.

Его выступление казалось на редкость продуманным. Однако, будучи простым солдатом мафии, Фонтана оказался более уязвим, нежели политический покровитель его клана. Даже те политики, которые были готовы заключить в объятия Палиццоло и считали его одним из своих, не допускали и мысли о том, чтобы пожертвовать политическим авторитетом ради защиты какого-то головореза.

Значительное внимание суд уделил алиби, которое так долго помогало Фонтане уходить от судебного преследования. Он предоставил письменные заявления целой компании свидетелей, которые доказывали, что в день убийства он находился в Тунисе. Весной 1895 года, проявив недюжинную храбрость, Леопольдо Нотарбартоло отправился по следам мафиози в Северную Африку. (Санджорджи считал, что там орудует целая мафиозная группировка.) Каждый из сицилийцев, с которыми Леопольдо беседовал в Хаммамете и его окрестностях, "с монотонностью патефона" подтверждал алиби Фонтаны. Но, тщательно сравнив записи о денежных переводах почты Туниса и Палермо, Леопольдо и его адвокаты засомневались в достоверности алиби. Кто-нибудь из сообщников Фонтаны вполне мог отправлять и получать денежные переводы, которые должны были подтвердить, что во время убийства Фонтана находился за пределами Сицилии.

Нашлись люди, которые видели этого мафиозо в самые важные для следствия моменты времени, например, в тот вечер, когда было совершено убийство и когда в Альтавилле с поезда сошли двое подозрительных мужчин в котелках. Однако на суде свидетели, заявлявшие о том, что видели Фонтану, напрочь отказались от прежних показаний. Ответы же, которые давал дон Раффаэле на перекрестном допросе, представляли собой сплошное подтверждение избитой истины, гласящей, что одно оправдание лучше многих. Несмотря на очевидную абсурдность своих заявлений, он изображал из себя жертву политического заговора и отрицал даже самые явные из доказательств обвинения. Он утверждал, что является вовсе не вожаком мафии, а, напротив, одной из ее жертв. Они с Фонтаной отрицали, что знакомы друг с другом. И все же оказалось, что посредник, через которого Палиццоло участвовал в аферах с акциями NGI, был также и деловым партнером Фонтаны. Именно этот человек и предоставил большую часть доказательств "тунисского алиби".

Известный фольклорист Джузеппе Питре стал тем свидетелем, заявление которого вызвало особый интерес. Профессор "демопсихологии" сделал блестящий доклад о личности Палиццоло - ведь обвиняемый был его коллегой по работе в местном парламенте. Тот факт, что в молодости Палиццоло написал роман, свидетельствовал, по мнению Питре, о "благородной душе, которая тянулась к добродетели и питала отвращение к пороку". Когда его попросили дать определение мафии, Питре пояснил, что этот термин происходит от арабского слова "mascias", что означает преувеличенное мнение о собственной личности и нежелание поддаваться запугиваниям. Такие склонности вполне могли заставить какого-нибудь представителя низших слоев общества встать на путь преступлений.

Показания шефа полиции Эрманно Санджорджи не отличались столь научным стилем. Он заявил, что мафия - преступная организация, в основе деятельности которой лежит вымогательство. Она имеет разветвленную сеть, "ячейки" которой охватывают всю Западную Сицилию и даже другие страны. Во время судебного процесса Санджорджи страдал от сильной простуды, и многие из присутствовавших в суде едва могли расслышать его охрипший голос. Адвокаты обвиняемых напомнили в ответ, что решения недавно состоявшегося суда в Палермо едва ли подтверждают его теорию.

Тридцатого июля 1902 года, без четверти десять вечера, присяжные суда в Болонье удалились, чтобы вынести решение по делу об убийстве Нотарбартоло. Напряженность, вызванная ожиданием вердикта присяжных, вполне соответствовала масштабу судебного процесса, который продолжался почти одиннадцать месяцев. Материалы дела были сведены в пятьдесят толстых томов. Суд заслушал 503 свидетельских показания, которые либо были сделаны лично, либо зачитаны по документально заверенным заявлениям. Среди свидетелей были три бывших министра, семь сенаторов, одиннадцать членов парламента и пять начальников полиции. В стенограммах заседаний суда пятьдесят четыре раза были отмечены случаи "беспорядков" в зале. В шести случаях для восстановления порядка пришлось полностью очищать зал заседаний. Неоднократно приставам приходилось вмешиваться, чтобы не допустить драки между адвокатами и обвинением. Во время процесса скончался один из председательствующих, двух присяжных пришлось заменить по причине состояния здоровья. Множество юристов с обеих сторон проявили настоящие чудеса адвокатской риторики. Заключительная речь одного из адвокатов семейства Нотарбартоло продолжалась в течение восьми дней. Выступление другого затянулось на четыре с половиной дня.

Вечер тридцатого июля оказался одним из самых жарких в году. В заполненном до отказа зале суда горели газовые лампы и дышать было нечем. На прилегающих улицах собрались толпы людей. Здание суда охраняла полурота пехотинцев, пятьдесят полицейских и сорок пять карабинеров, многие из которых выстроились вокруг скамьи подсудимых, примкнув штыки. Во время заключительной речи судьи стали распространяться слухи о заговоре мафии, которая якобы решила убить одного из адвокатов Нотарбартоло.

В одиннадцать двадцать пять присяжные вернулись в зал заседаний. Старшина присяжных, обязанности которого выполнял учитель начальной школы, поднялся со своего места и приложил руку к груди. Когда он отвечал на целый список вопросов судьи, в его голосе чувствовалось волнение.

"- Является ли обвиняемый Раффаэле Палиццоло виновным в том, что побудил других к совершению убийства коммендаторе Эмануэле Нотарбартоло?

- Да. Ответ старшины присяжных был встречен и радостными аплодисментами, и возгласами удивления. Фонтану также обвинили в осуществлении убийства Нотарбартоло.

После того как судья огласил приговор (каждому из обвиняемых дали тридцать лет тюрьмы), Палиццоло потребовал слова:

- Вас обманули, клянусь, я говорил это с первого дня. Я невиновен. Господь воздаст за меня. Но не вам, присяжным, а тем, кто меня убил, зная, что я невиновен!

- Клянусь могилой матери, я тоже невиновен, - поддержал его Фонтана". Затем их увели.

Адвокаты обвиняемых покинули судебный зал под оглушительный свист публики. Леопольдо Нотарбартоло и его адвокатов окружила толпа, скандировавшая: "Да здравствуют присяжные!", "Да здравствует правосудие Болоньи!", "Да здравствует гражданский истец!" Поскольку они не сумели пробраться сквозь эту толчею к своим отелям, им пришлось укрыться в близлежащей юридической конторе. Выйдя на балкон, они выразили свою признательность ревущей под окнами толпе.

В Палермо обстоятельства складывались схожим образом. Огромные толпы людей собрались перед редакциями газет и телеграфом. Через пятьдесят минут после того как поступили важные новости из Болоньи, специальные выпуски газет стали распространять прямо на улице. Расходились горожане молча. На следующий день на витринах некоторых магазинов Палермо появилась надпись "Город в трауре". Шеф полиции Санджорджи сообщил, что эти надписи были напечатаны и распространены мафиози. Газета "Д'Ора", владельцем которой являлся Игнацио Флорио, выразила недоумение по поводу решения суда и задалась вопросом, какие конкретные доказательства говорят о виновности Палиццоло.

В статье, которую впоследствии часто цитировала вся итальянская пресса, "Тайме" также выразила удивление.

"Ввиду того, что запуганные свидетели дали весьма путанные показания, а несколько сицилийских магнатов сделали заявления, характеризующие Палиццоло с положительной стороны, ожидалось, что присяжные, воспользовавшись недостатком вещественных доказательств вины подсудимых, применят к ним принцип презумпции невиновности".

Тем не менее, автор статьи делал вывод, что на суде "несомненно, восторжествовало настоящее правосудие".

Статьи некоторых газет были выдержаны в откровенно радостных тонах. "Воздадим честь и славу двенадцати присяжным!" - заявляла "La Nazione". Социалистическая "Avanti!" приветствовала поражение "одной из самых варварских и отвратительных форм преступности, которой является мафия". И все же это дело по-прежнему делило Сицилию на два лагеря. Издание "Giornale di Sicilia", которое в течение всего судебного разбирательства весьма благосклонно относилось к тяжбе Леопольдо Нотарбартоло, назвала результаты процесса "ударом по главному стороннику мафии, политической власти". Многие газеты разделили мнение издания из Болоньи "Resto del Carlino", которое выразило удовлетворение тем, что на процессе возобладало правосудие, и надежду на то, что доказанное соучастие властей в покровительстве виновным послужит им горьким уроком: "Давайте надеяться, что этот чудовищный процесс всех нас чему-нибудь научит и что на итальянской земле больше никогда не случится ничего подобного".

Спустя шесть месяцев римский кассационный суд аннулировал все решения суда в Болонье, придравшись к юридическим тонкостям.

Для дачи показаний был вызван какой-то совершенно незначительный свидетель. Едва он принял присягу, ему понадобилось уйти, что он и сделал, пока адвокаты спорили о том, должен ли он вообще давать показания. На следующий день он снова появился в ложе для свидетелей и дал показания, не приняв повторно присяги. Леопольдо Нотарбартоло сразу же подумал, что этот эпизод был организован преднамеренно, стараниями защиты.

На Сицилии приговор суда Болоньи был встречен скоординированными акциями протеста. По инициативе "демопсихолога" Джузеппе Питре был сформирован комитет "Рго Sicilia", выражавший "общественное возмущение" приговором Палиццоло, который рассматривался как вызов всему острову. Поддержку деятельности этого комитета выразили двести тысяч человек.

В периоды, когда политическая ситуация на общенациональном уровне складывалась не в пользу мафии, она и ее политики временно отступали, предъявляя такого рода претензии, и даже поднимали шум вокруг вопроса о независимости Сицилии. Эта тактика рассчитана на то, чтобы вызвать мощную волну сепаратистских настроений. Во время судебных разбирательств по делу об убийстве Нотарбартоло в прессе появилось несколько весьма предвзятых материалов. "Сицилия - раковая опухоль на ступне Италии", - объявил один из комментаторов. Годами некоторые ученые твердили, что южные итальянцы являются представителями отсталой расы, что у них странной формы черепа и врожденная склонность к преступлениям.

Но важнее было то, что "мученичество" Палиццоло способствовало возникновению мощной коалиции, в которую объединились консервативные политические и деловые круги, заинтересованные в существовании комитета "Рго Sicilia", который стал гораздо большим, нежели "официальное представительство" мафии или расширенный вариант лобби компании NGI. Скандал вокруг Палиццоло разгорелся как раз в тот момент, когда все более или менее значительные сицилийские политики- правого крыла уже утратили свое влияние в Риме. Теперь либеральное правительство заигрывало с социалистической партией. Комитет "Рго Sicilia" стал своего рода реакцией сицилийских консерваторов на собственную беспомощность. Эта влиятельная группа просуществовала недолго, но добилась того, что правительство услышало ее голос. Такого рода группировка могла стать важным элементом любой правящей коалиции. Отмена решений суда в Ботлонье вполне могла быть мирным предложением, направленным в адрес тех влиятельных сил, которые сплотились вокруг "Рго Sicilia".

Пятого сентября 1903 года во Флоренции началось повторное слушание дела. К этому времени прошло уже более десяти лет с момента убийства в поезде Термини-Палермо. Теперь на скамье подсудимых сидели только Фонтане и Палиццоло. (Тем, кто был оправдан в Болонье, в том числе и тормозному кондуктору, обвинений заново не предъявляли.) Тем не менее флорентийское судебное разбирательство продолжалось лишь на две недели меньше, чем процесс в Болонье, и во многом его напоминало.

Адвокаты Леопольдо Нотарбартоло вызвали в суд нового и весьма важного свидетеля. Маттео Филиппелло имел репутацию человека, который, действуя от имени мафиозного клана Виллабате, осуществлял связь между мафией и Палиццоло. В 1896 году он был ранен во время спора, разгоревшегося, по слухам, из-за разногласий при дележе оплаты за убийство Нотарбартоло. В Палермо ходили сплетни, что Филиппелло был одним из убийц барона.

Прежде чем Филиппелло согласился приехать на слушания, пришлось пригрозить арестом. По прибытии во Флоренцию он сразу же был арестован за то, что запугивал другого свидетеля й притворялся, что теряет рассудок. За день до того, как ему надлежало появиться в суде, его нашли повешенным на перилах пансиона, расположенного неподалеку от базилики Санта-Кроче, в котором он проживал. Следствие пришло к выводу, что это было самоубийство.

Однако к тому времени общественное мнение пресытилось подобными известиями и отнеслось к этому эпизоду скептически. Прошло почти четыре года с тех пор, как Леопольдо Нотарбартоло сделал в Милане свои ошеломляющие разоблачения. Вначале это дело стало причиной горячей дискуссии, предметом которой была мафия. В печати появилось несколько весьма ценных материалов о ее деятельности, в том числе и отчеты двух сицилийских инспекторов полиции. Однако на каждое полезное исследование, посвященное знаменитой преступной организации, приходилось две или три публикации, которые лишь сбивали с толку. Все еще раздавалось множество голосов (в том числе и голосов весьма авторитетных свидетелей), отрицавших факт существования мафии. Играло свою роль и чрезмерное чувство собственного достоинства сицилийцев - результат продолжавшегося веками угнетения островитян. Некоторые полагали, что мафия - всего лишь термин применяемый сицилийцами в отношении преступного мира, который можно обнаружить в любом городе Европы и Соединенных Штатов.

Поразительно, что на процессе в Болонье даже адвокаты Леопольдо Нотарбартоло придерживались именно такого мнения. Они доказывали, что в Западной Сицилии существуют изолированные друг от друга преступные кланы, у которых иногда бывает один и тот же покровитель. "Что такое современная мафия? Является ли она, как считают некоторые, организацией со своими главарями и их помощниками? Нет. Подобная организация существует лишь в грезах эксцентричного шефа полиции". Такие утверждения имели весомые основания. Было бы крайне неразумно связывать шансы на успешный для обвинения исход судебного разбирательства по делу об убийстве Нотарбартоло с неудачными попытками Санджорджи начать судебное преследование мафии в целом. Однако в ходе дебатов подобные утверждения оказывали на публику большее, чем ожидалось, воздействие.

Таким образом, несмотря на то что разбирательства в Милане и Болонье пролили свет на деятельность мафии, она как и прежде оставалась чем-то неясным и бесформенным. Мафия должна была сдать свои позиции. Пойдя на это, она избежала чреватого разнообразными неприятными для себя последствиями общественного негодования, причиной которого стал бы оправдательный приговор.

Адвокаты обвиняемых извлекли пользу из генеральной репетиции в Болонье и во Флоренции действовали гораздо успешнее. Дон Раффаэле отказался от слезливой риторики прежних выступлений и принял позу смиренного инвалида, которому необходима помощь карабинера для того, чтобы стоя давать свидетельские показания.

На сей раз обвинению не удалось достичь тех результатов, которых оно добилось в Болонье. Теперь не возникало прежнего ощущения, что противоречия и запутанность показаний свидетелей защиты доказывают виновность обвиняемых.

Двадцать третьего июля 1904 года большинством в два голоса присяжные оправдали обвиняемых ввиду недостаточности улик. Во время оглашения вердикта Палиццоло упал в обморок.

Несмотря на удивительно быстрое улучшение здоровья, которое восстановилось в течение недели после окончания суда, дон Раффаэле снова упал в обморок, когда 1 августа, уже будучи на свободе, он сорвался с мостков гавани Палермо. Чтобы устроить его триумфальное возвращение с материка, комитет "Рго Sicilia" нанял пароход компании NGI.

В тот день ликование сторонников Палиццоло достигло предела. Газета Флорио "Д'Ога" писала, что флорентийские присяжные избавили город от кошмара. Сторонники Палиццоло прикрепили к лацканам его портреты. Чтобы позволить возвращающемуся герою принять участие в празднике Мадонны дель Кармине, праздник перенесли на более позднее время. Когда Палиццоло пришел в себя, он обнаружил, что его сопровождает домой веселая толпа, что его дом украшен горящими лампочками, из которых сложена фраза: "Viva Ра-lizzolo!" Когда он вышел на балкон, оркестр грянул гимн, сочиненный в честь его победы. Один подхалим оставил письменное свидетельство своего радостного настроения.

"После 56 месяцев ужасного мученичества, вернувшийся с триумфом Раффаэле Палиццоло купался в ослепительном сиянии ореола Страданий и Мужества. Его Страдания и Мужество были освящены возвышенным самоотречением, которое он проявлял в течение пяти лет ни с чем не сравнимой пытки. Чтобы скоротать безрадостные часы заключения он, питая любовь к поруганной Сицилии, сплетал покрытые шипами бутоны Страдания и Мужества в гирлянды жестокой боли".

Сторонники мафии редко отличались сдержанностью. Многие сицилийцы испытывали чувство досады, причем даже те из них, которые считали, что собранные против дона Раффаэле улики были недостаточно убедительны для того, чтобы признать его виновным.

Но ликование продолжалось недолго. В ноябре "мученик Болоньи" с треском провалился на выборах в парламент. Несмотря на триумф, он слишком себя скомпрометировал и лишился поддержки могущественных друзей. Лежа в постели, Палиццоло как и прежде устраивал аудиенции просителям, ведь он все еще оставался членом местного парламента, но безвозвратно ушли в прошлое времена, когда вокруг него собиралась самая многочисленная на Сицилии армия клиентов.

Незадолго до триумфального возвращения Палиццоло в Палермо вернулся Леопольдо Нотарбартоло. Без лишнего шума он прибыл на почтовом пароходе. Его встречала лишь маленькая группа друзей. Сняв шляпы, они молча его приветствовали. Когда он вновь увиделся со своей сестрой, на глаза у обоих навернулись слезы. Попытка продолжить борьбу отца с Палиццоло обошлась дорого. Чтобы оплатить судебные издержки, пришлось продать поместье Мендолилла.

К счастью, в течение всех последующих лет Леопольдо, будучи морским офицером, находился далеко от острова. Хотя он сделал карьеру на флоте и получил звание адмирала, его имя оказалось забыто. В тот день, когда был оправдан Палиццоло, он решил не терять веры в прогресс и не впадать в уныние, безропотно соглашаясь с тем, что окружающий мир есть зло и хаос. Леопольдо счел, что единственным способом продолжения борьбы за справедливость, которой он посвятил лучшие годы своей жизни, будет написанная им биография отца. Во время длительных плаваний он располагал массой времени для того, чтобы написать биографию, в которой постоянно преуменьшал собственную роль в драматических событиях 1893-1904 годов. Его отец несомненно одобрил бы скромность своего сына. В 1947 году, после продолжительной и тяжелой болезни, Леопольдо умер в ставшей для него второй родиной Флоренции. Он не оставил после себя детей. Спустя два года его жена опубликовала написанную им биографию.

После судебного процесса Джузеппе Фонтана также покинул Сицилию. Взяв с собой четырех маленьких дочерей, он эмигрировал в Нью-Йорк, чтобы заняться вымогательствами и убийствами на осваиваемых мафией новых территориях.

Глава 4. Социализм, фашизм, мафия: 1893-1943 гг. Корлеоне

По прямой от Палермо до Корлеоне всего каких-нибудь тридцать пять километров. Но когда 17 октября 1893 года, спустя восемь месяцев после убийства Нотарбартоло, Адольфо Росси отправился в Корлеоне, маленький поезд, как обычно, потратил четыре с четвертью часа на петляние между безлесыми горами. Местность, по которой шел поезд, носила следы знойного сицилийского лета. Однообразие выгоревшего на солнце добела каменистого ландшафта лишь кое-где нарушалось разрушенными сторожевыми башнями или редкими темно-зелеными пятнами оливковых и лимонных рощ.

Журналист Адольфо Росси работал в либеральной римской газете "La Tribuna". Он не так давно вернулся из Соединенных Штатов, где в погоне за удачей целый десяток лет колесил по всему континенту. К концу своего пребывания в Америке он стал редактором "II Progresso Italo-Americanos - ведущего печатного органа растущей итальянской диаспоры Нью-Йорка. Вернувшись в Европу, Росси все еще находился под впечатлением открытости американского общества и стремительного темпа жизни, характерного для Соединенных Штатов. Он заявил, что по сравнению с Америкой Италия кажется ему такой же "закупоренной и неподвижной", как кладбище.

В купе с Росси ехал еще один человек с материка, молодой армейский офицер. Они завели разговор на тему, которая тогда была у каждого на слуху, об ужасных условиях жизни сицилийских крестьян. Росси записал типичную для многих историю, которую ему рассказал этот офицер.

"Больно видеть некоторые из сцен, с которыми сталкиваешься, когда живешь здесь, как я. Помню, жарким июльским днем я совершал со своими подчиненными длительный марш. Мы остановились на отдых неподалеку от какой-то фермы, где распределяли урожай зерновых. Я зашел внутрь, чтобы попросить воды. Дележ урожая уже завершился, у крестьянина осталась лишь маленькая кучка зерна. Все остальное досталось его хозяину. Крестьянин стоял, опершись подбородком на длинный черенок лопаты. Сначала он ошеломленно разглядывал свою долю. Затем посмотрел на свою жену и четырех или пятерых детишек. Наверное, крестьянин размышлял о том, что после года тяжелой, изнурительной работы он получил лишь эту кучку зерна, на которую должен прокормить всю свою семью. Его можно было бы принять за каменное изваяние, если бы не слезы, катившиеся по щекам".

В течение почти двух десятилетий итальянские реформаторы возмущались положением крестьян во внутренних районах Сицилии, но так ничего и не сделали, чтобы исправить ситуацию. Скудное пропитание, неграмотность, малярия, долговое рабство, ужасающие условия труда, жестокая эксплуатация, за которой стояла мафия, и воровство, которое оправдывали купленные судьи, - все это сохранялось на острове в первозданном виде.

В Корлеоне крестьяне говорили, что честные хозяева встречаются так же редко, как белые мухи. Большинство из 16 тысяч жителей этого городка составляли сельскохозяйственные рабочие, жалкое существование которых зависело от крупных зерновых ферм, разбросанных на холмах, что окружали город с его узкими улочками, крошечными площадями и церквями в стиле барокко. Корлеоне существовал для того, чтобы кормить Палермо, хотя порою казалось, что он не способен прокормить даже собственных жителей. Один английский путешественник, посетивший Корлеоне в 90-е годы XIX столетия, отмечал, что город населяют "бледные, анемичные женщины, мужчины с запавшими глазами и необычайно оборванные дети, которые просят хлеба хриплыми, каркающими голосами и своим странным видом напоминают уставших от жизни стариков".

Росси приехал в Корлеоне, чтобы взять интервью у человека, который посвятил свою жизнь тому, чтобы изменить существующие условия. Этому человеку суждено было стать символом борьбы как с нуждой, так и с мафией.

Нищета крестьян сицилийской глубинки имела весьма простые причины. Крупные землевладельцы Корлеоне и подобных ему городов, как правило, проживали в Палермо и на условиях краткосрочной аренды сдавали свои участки посредникам, или, как их здесь называли, gabelloti. Краткосрочная аренда означала, что gabelloti должны быстро выжать деньги из крестьян. Типичный gabelloto представлял собой человека, добившегося всего собственным трудом и потому безжалостного к окружающим. Gabelloti неизбежно наживали себе врагов, зачастую были вынуждены защищать от бандитов и конокрадов себя и свое имущество, в особенности скот. Нередко они либо вступали в союзы с бандитами, либо ими руководили. Но часто им требовались друзья и в легальном бизнесе. Несмотря на отмену феодальной системы и время от времени проводившиеся аукционы по распродаже церковной и государственной собственности, как и десятки лет назад, приходилось преодолевать бюрократические препоны.

Поскольку gabelloti играли столь значительную роль в уродливой сицилийской экономике, нередко можно было услышать, что мафиози и gabelloti - одно и то же. Точнее говоря, если они вступали в мафию, им было легче делать свое дело. Так, например, мафия имела контакты в Палермо, где заключалось множество сделок по земельной аренде. Помимо этого, членство в "обществе чести" позволяло воспользоваться силой для борьбы с непокорными крестьянами.

Осенью, за год до приезда Адольфо Росси в Корлеоне, угнетаемые крестьяне Западной и Центральной Сицилии вдруг стали объединяться в новую организацию, получившую название Fasci. Эта организация не имела ничего общего с появившимся спустя десятилетия милитаристским, антидемократическим движением Fascisti, основателем которого был Бенито Муссолини. Fascio означает "связка", "пучок"; это слово использовали как символ солидарности. Сицилийская Fasci представляла собой нечто вроде братства, объединившего крестьян против землевладельцев и gabelloti.

Благодаря движению Fasci внимание всей страны в течение нескольких месяцев 1893 года было сосредоточено на городке Корлеоне. Местное отделение Fasci, основателем и руководителем которого был Бернардино Верро, стало одной из первых организованных групп на острове. Еще год назад Верро был всего лишь мелким муниципальным чиновником с незаконченным образованием (его исключили из средней школы). В Италии насчитывались тысячи подобных безвестных функционеров, людей, вынужденных искать покровителя, чтобы получить административную должность, причем настолько низкооплачиваемую, что им едва удавалось прокормить семью. Разъяренный творившейся вокруг него несправедливостью, Верро взбунтовался.

Сделавшись лидером корлеонского отделения Fasci, Верро оказался пленником своих политических убеждений. Но к тому времени ему было уже все равно. Он выступал перед крестьянами с пламенными речами, на их собственном диалекте, приводил примеры из басен, которые они знали наизусть. С убежденностью и пылом утописта он выступал за сотрудничество, дисциплину и права женщин. Он убеждал всех в том, что будущее за социализмом и что капиталистическая система сильна только потому, что в людях стало меньше любви, но придет время, когда все человечество сольется в тесном любовном объятии. Верро разъезжал на муле по окрестностям, посещал близлежащие города. Везде, где он выступал, создавались отделения Fasci. И Верро, и другие лидеры движения были страстными проповедниками, только ратовали не за церковные, а за мирские блага. При встрече они, "словно настоящие братья", целовали друг друга в губы.

Именно Верро был тем человеком, ради интервью с которым Адольфо Росси приехал в Корлеоне. К тому времени, когда Росси совершал путешествие по сицилийской глубинке, Верро стоял во главе первой в истории Италии массовой забастовки крестьян. Он стал лидером, который держался на равных с политиками и чиновниками высших рангов, человеком, заслужившим симпатии почти всех слоев итальянского общества.

Благодаря встрече Росси и Верро появился один из немногих портретов лидера Fasci, написанных с натуры. В этом интервью чувствуется влияние тех предубеждений, которые Росси приобрел в Новом Свете, а также готовность журналиста потворствовать сентиментальному представлению итальянских читателей о Сицилии. Несмотря на эти недостатки, интервью позволяет понять, кем на самом деле был Верро и чем в действительности являлась организация Fasci.

Другие люди, знавшие Верро, описывали его как энергичного, грубого и несдержанного человека, абсолютно преданного своему делу. Что касается Росси, он рассматривал эту "провинциальную диковинку" взглядом столичного жителя: "Председатель Fasci - молодой человек двадцати семи или двадцати восьми лет. В чертах его лица определенно есть что-то арабское, прежде всего борода и, в особенности, большие, навыкате глаза".

Ответы Верро на вопросы Росси говорили о том, что крестьянский вожак исполнен надежды и энтузиазма. "В нашем отделении числится около шести тысяч человек, среди которых и мужчины, и женщины... Наши женщины так хорошо усвоили преимущества союза бедняков, что теперь учат своих детей социализму". Росси сумел оценить и политическую сообразительность Верро. Четкие, но умеренные требования, выдвинутые в Корлеоне, были подхвачены всеми прочими отделениями Fasci на Сицилии: новые контракты, в условия которых входило разделение сельскохозяйственной продукции между собственником и крестьянами, бравшими у него в аренду маленькие участки земли. Даже многие консерваторы сочли эти требования вполне обоснованными. Большинство землевладельцев Корлеоне приняли предложенные им условия. "Но самые богатые все еще не сдались, - пояснил Верро. - И не столько по экономическим причинам, сколько в порыве раздражения. Они не хотят, чтобы кому-то показалось, что они пошли на уступки"!

Верро с гордостью провел журналиста по большому подвальному помещению, которое служило штаб-квартирой его организации. У дальней стены над столом возвышался терракотовый бюст Маркса, слева и справа от него висели портреты героев-патриотов Мадзини и Гарибальди. Под столом размещалась коллекция старинного оружия, здесь были сабли, мушкеты и короткоствольные ружья.

В этом подвале Росси взял интервью у нескольких крестьян. Они рассказали ему о том, что члены Fasci, которые умеют читать и писать, знакомят своих неграмотных сотоварищей со свежими новостям, поступающими из остальных районов острова. Входившие в организацию бывшие солдаты создали целый оркестр и, надевая военную форму, исполняли патриотические песни и гимн рабочих, ставший гимном Fasci. Росси спрашивал у крестьян, что они понимают под социализмом. "Революцию!" - последовал ответ. "Иметь общую собственность и потреблять одинаковую пищу", - сказал другой. "Мне уже пятьдесят лет, - взял слово третий, - а я еще ни разу не ел мяса".

Росси до самого конца откладывал свой последний и наиболее провокационный вопрос, который более всего интересовал его читателей: каковы отношения между Fasci и преступным миром? Итальянцы помнили о той роли, которую во многих эпизодах недавней революционной истории острова сыграли шайки бандитов. Мало кто понимал, что такое мафия, но ее имя вселяло ужас. Сицилийские землевладельцы попытались объявить, что Fasci является последним прибежищем жестоких сицилийских пиратов и грабителей. "Как вы относитесь к людям с криминальным прошлым?" - поинтересовался Росси у Верро. Ответ был нарочито спокойным.

"У нас их лишь несколько человек, и они были наказаны за незначительные проступки, такие как воровство на чужих полях. Мы принимаем их в нашу организацию, ведь это способ перевоспитания. С тех пор как появилась Fasci, уровень преступности на острове снижается. Скорее всего, вскоре она и вовсе сойдет на нет, ведь теперь все советуются с нами и просят рассудить, если что. Настоящие преступники - это землевладельцы, ростовщики и бывшие покровители бандитов. Они насилуют молоденьких крестьянок и бьют работников. Если бы вы только знали, что этим хулиганам сходит с рук! Здесь все еще настоящее средневековье!"

Росси явно был тронут. Он получил именно то, ради чего и приехал в Корлеоне. Таким, как он, чужакам иногда казалось, что в сицилийской глубинке все осталось, как во времена Римской империи, когда на пшеничных полях трудились рабы. Вернувшись на материк, Росси рассказал своим читателям сказку о борьбе добра и зла, которая происходит в далекой стране, где остановилось время.

"На этом острове, в центре местности, которая является раем на земле, есть и другие районы, скорее похожие на Африку. Там тысячи рабов трудятся на землях, принадлежащих горстке могущественных господ. Но на самом деле они живут даже хуже, чем древние рабы, которым, по крайней мере, гарантировали еду".

Верро он описал как благородного варвара, этакого современного Спартака.

Когда читаешь сообщения Росси, невольно приходит мысль, что его приверженность определенным стереотипам в отношении Сицилии вполне могла стоить ему карьеры. Ведь он совершенно не понимал, насколько сложно быть героем в Западной Сицилии.

Росси не знал, что полгода назад Верро проснулся на рассвете из-за того, что кто-то бросил пригоршню гальки в окно его дома на улице Сан-Николо. Он быстро оделся и вышел наружу, и его сразу же повели куда-то по узким улочкам; вскоре он оказался у дома человека, который, насколько он знал, был gabelloto одного из земельных участков, окружавших город. Верро провели в комнату, где вокруг стола собралась группа людей. На столе лежали три винтовки и лист с нарисованным черепом.

Председательствующий начал со слов, что собрание созвано, дабы принять Верро в тайное общество, члены которого называли себя Fratuzzi ("Братья"). Когда ему задали вопрос, "посвящаемый" инициируемый Верро стал объяснять, как общественное движение, которое он основал в Корлеоне, собирается защищать интересы угнетенных пролетарских масс. Удовлетворенный услышанным, председатель предупредил Верро об опасностях, грозивших любому, кто выдаст тайну общества.

Сначала Верро попросили повторить клятву верности Fratuzzi, а затем протянуть правую руку, и укололи ему булавкой большой палец. Кровь брызнула на изображение черепа, которое затем сожгли. При свете пламени Верро по очереди обменялся братским поцелуем с каждым мафиози. Потом ему объяснили, как незнакомые члены Fratuzzi узнают друг друга. Для этого полагалось прикоснуться к своим резцам и пожаловаться на зубную боль. Теперь он стал членом Корлеонского клана мафии.

В отличие от Бернардино Верро, большинство лидеров Fasci не стремились вступить в мафию; то обстоятельство, что он оставил письменный отчет о своем вступлении, выделило его среди прочих новоиспеченных мафиози того времени. Тем не менее история Верро, хоть и нетипичная и ставшая известной лишь после его смерти, имеет большое значение. В течение долгого времени авторы левых взглядов относились к ней с непонятным скептицизмом, и не только потому, что в массе своей люди не верили в ритуалы посвящения и в саму мафию. За шестьдесят с лишним лет, минувших с расцвета движения Fasci, мафиози запугали и убили бесчисленное количество социалистов, коммунистов и лидеров профсоюзного движения. На самом деле количество жертв было столь велико, что порой создавалось впечатление, будто главной целью мафии был разгром организованного движения сельскохозяйственных рабочих. И потому не может не удивлять факт, что в пору зарождения в Италии "крестьянского социализма", нашелся герой-социалист, вступивший в связь с мафией.

С точки зрения клана Корлеоне посвящение Верро легко объяснимо. "Люди чести" никогда не отгораживались от перемен, они просто ставили себе целью направить их в нужное русло. В 1892-1893 годах ситуация была крайне непредсказуемой. С одной стороны, движение Fasci в конечном счете могло превратить сицилийских крестьян в новую силу, изменить правила землевладения и условия работы на сельскохозяйственных угодьях острова. С другой стороны, Fasci могли и проиграть, и тогда движение оказалось бы в тенетах местной клановой политики. Сотрудничавшие с мафией gabelloti раздумывали, стоит ли им противостоять Fasci или использовать движение для того, чтобы выторговать у землевладельцев лучшие условия аренды. Заигрываниями с лидерами Fasci мафия пыталась обеспечить себе гарантии сохранения влияния независимо от того, как сложится будущее.

Мафия всегда относилась с полным безразличием к политической идеологии, никогда не имела политической стратегии, руководствовалась лишь тактикой. Высшей политической ценностью для мафии является оппортунизм. По этой причине ни одно общественное или политическое движение, независимо от его окраски, не "застраховано" от воздействия мафии. Более того, идеологическое безразличие мафии распространяется и на собственные ее традиции. Процедура посвящения вовсе не представляет собой особо почитаемого ритуала, как почему-то принято считать - даже среди мафиози. Если окажется дешевле, эффективнее и безопаснее просто принимать в мафию, а не подкупать и не запугивать, верховные руководители мафии легко откажутся от необходимого на сегодняшний день ритуального посвящения.

Потому-то Fasci постоянно приходилось защищаться от поползновений мафии. Некоторые местные организации даже ввели в свои уставы положение, запрещающее принимать мафиози в ряды движения. Отчасти это положение объяснялось и тем, что государственные чиновники охотно запретили бы крестьянские организации - на том основании, что в них состоят "сплошь бандиты"; поэтому нельзя было давать этим чиновникам ни малейшего повода. Как показали результаты правительственного расследования, движение Fasci в целом весьма преуспело в том, чтобы оградить свои ряды от преступников.

Однако кое-где, например в Корлеоне, руководство Fasci вступило в тесный контакт с мафией. Крестьянские вожаки и главари мафии соперничали между собой за умы и сердца местных жителей на одном и том же политическом поприще. Крестьяне добивались улучшения условий жизни, некоторые из них были рады принять всякого, кто, на их взгляд, мог это сделать, будь то социалисты или мафиози.

Тайная жизнь Бернардино Верро, в том числе вступление в клан Fratuzzi, стала известна лишь" после его смерти. Связанные с этим фактом события стремительно развивались зимой 1892-1893 годов. На острове разворачивалась полномасштабная кампания против Fasci. Активистов движения избивали, поджигали их амбары и стога, а вину за поджоги возлагали на социалистов, дабы заставить правительство пойти на крайние меры и ввести чрезвычайное положение. Полиция неистовствовала, по сфабрикованным обвинениям были арестованы несколько лидеров Fasci. Крестьяне в ответ на провокации брались за вилы. Словом, ситуация накалялась. Верро понимал, что в Риме достаточно политиков, которым только дай повод, чтобы послать на Сицилию войска. Многие руководители движения считали, что раньше или позже Fasci придется вступить в жестокое противостояние с государством. Все громче раздавались голоса тех, кто допускал возможность вооруженного социалистического восстания.

Именно в эти напряженные месяцы до Верро донеслись слухи о том, что его со дня на день заставят исчезнуть; эти слухи гуляли по всему Корлеоне. Он принял меры предосторожности и старался не появляться на улице в одиночку. Как-то ночью он заметил троих незнакомцев, поджидавших его у дома. Потом к нему несколько раз подходил местный житель и, выражая сочувствие крестьянскому движению, предлагал гарантии личной безопасности. Он объяснял Верро, что землевладельцы уже оплатили его убийство, но в Корлеоне есть тайное общество, готовое предоставить ему защиту. Это общество даже изъявляло желание принять его в свои ряды. Взамен была высказана просьба смягчить враждебное отношение к некоторым местным, отличавшимся "исключительным благородством и личным мужеством".

Верро решил принять это предложение. Он, как и большинство других сицилийцев, имел лишь отдаленное представление о том, что такое мафия. Все островитяне считали мафию чем-то наподобие масонской ложи, чем-то призрачным и неуловимым. Конкретное предложение от "призрачной" мафии, вполне естественно, заставило Верро согласиться.

Решение Beppo имело и более глубокую подоплеку. В первые месяцы напряженного 1893 года состоялись предварительные контакты между "людьми чести" и руководителями социалистического движения. Обе стороны вели себя уклончиво. Дойди дело до революции, в каждом районе "обществу чести" пришлось бы выбирать, на чьей стороне сражаться. Быть может, стоит поддержать итальянское правительство, пускай оно далеко и не производит впечатления твердо стоящего на ногах? Или лучше примкнуть к крестьянам с их социалистическими идейками? Крестьянские же лидеры размышляли, оправдывает ли союз с мафией победа в предстоящей борьбе. Возможно, утопическая вера в идеи социализма вселяла в них надежду на то, что с мафией можно объединиться, чтобы впоследствии ее "нейтрализовать".

В конце апреля Верро и два высокопоставленных члена боевой организации Fasci встретились с главарями мафии Палермо. Существовал план, согласно которому крестьянскую революцию, если она начнется, возглавят "200 000 львов". Под львами имелись в виду мафиози и их боевики. (Похоже, значение этой беседы чрезмерно преувеличено). Сделка, впрочем, так и не состоялась. Почему - на этот счет существуют различные объяснения. Возможно, мафиози пришли к выводу, что в конечном счете государство окажется сильнее Fasci; а может быть, крестьянские лидеры заподозрили, что мафия, действуя в интересах полиции и землевладельцев, пытается заманить их в ловушку.

Очень скоро Бернардино Верро пожалел о том, что согласился вступить в группировку Корлеоне. Fratuzzi захватили клуб "Новая эра", центр республиканского и социалистического движения. Теперь там играли в карты и через азартные игры пускали в оборот фальшивые деньги. Верро ясно понимал, что и он, и возглавляемое им отделение Fasci рискуют своим добрым именем и могут дискредитировать себя в глазах полиции. Поэтому он старался держаться подальше от "Новой эры". Дистанция, разделявшая мафиози и крестьянских активистов Корлеоне, увеличилась после того, как первые вступили во владение землей, которая оставалась невозделанной по причине организованной Fasci забастовки. Верро быстро оставил всякую надежду на то, что Fratuzzi и крестьяне смогут объединиться. Ему суждено было до конца жизни сожалеть о вступлении в мафию и исправлять ошибку, которая в итоге привела его к гибели.

Третьего января 1894 года "ястребы" в Риме и на Сицилии наконец перешли к активным действиям: на острове ввели военное положение, а пятидесятитысячному воинскому контингенту поручили разогнать Fasci. В декабре, когда Fasci организовали забастовку, требуя снижения налогов и роспуска коррумпированных местных советов, мафия усмотрела в действиях движения угрозу своим жизненным интересам - и отреагировала насилием. Не стеснялись в средствах и солдаты, открывавшие огонь по демонстрантам. Погибли восемьдесят три крестьянина, в некоторых районах возникли намеренно спровоцированные беспорядки. Неизвестные личности вели беспорядочную стрельбу с низких крыш из окон. Мафиози действовали согласно принятому ими решению поддерживать землевладельцев и государство, а не Fasci. Благодаря дисциплине, которую Верро удалось насадить среди крестьян Корлеоне, этот район оказался одним из немногих, где обошлось без кровопролития.

Бернардино Верро пытался покинуть Сицилию, но 16 января 1894 года был арестован на борту парохода, следовавшего в Тунис. Вскоре он предстал перед военным трибуналом. Ему были предъявлены обвинения в заговоре с целью мятежа и в подстрекательстве к гражданской войне, насилию и подрывной деятельности. Во время суда власти изгнали с острова журналистов всех газет материковой Италии. Верро был признан виновным и приговорен к двенадцати годам тюремного заключения. Столь суровое наказание ошеломило даже многих консерваторов. В 1896 году его неожиданно освободили по амнистии. Следующее десятилетие жизни Верро посвятил политике, причем ему довелось снова побывать в тюрьме, оказаться в изгнании и подвергнуться преследованиям властей.

Летом 1907 года, после второго тюремного заключения, Верро был выпущен на свободу. Его признали виновным в клевете, после того как газета, которую он основал, сообщила, что некий старший офицер местной полиции доставил заместителю префекта молодую женщину, муж которой находился в тюрьме. На суде главный свидетель защиты отказался от своих показаний, и Верро приговорили к восемнадцати месяцам тюремного заключения. Сотни крестьян-социалистов приехали из глубинки в Палермо, чтобы приветствовать своего вожака. С флагами и знаменами они прибыли из Корлеоне на специальном поезде. Одетый в красные рубашки городской оркестр возглавлял процессию, следовавшую по улицам Палермо. Под знаменем с надписью "Женская группа Корлеоне" шли женщины в народных костюмах. Под внушительной охраной они проследовали по улице Македа до тюрьмы Уччардоне, где приветствовали Бернардино Верро аплодисментами, хлопали его по плечу и плакали от радости. После митинга в зале собраний рабочих Палермо они с триумфом привезли Верро в Корлеоне.

Спустя тринадцать лет, после репрессий, которым подверглись Fasci, боевой дух крестьянского движения был высок как никогда. В Риме к власти пришло более либеральное правительство. За год до освобождения Верро был принят новый закон, благодаря которому кооперативы, представлявшие интересы крестьян, могли брать ссуды в Банке Сицилии. Эти деньги предназначались для того, чтобы арендовать участки непосредственно у землевладельцев. Вернувшись в Корлеоне, Верро сразу же возглавил один из таких кооперативов. Система прямой аренды обещала стать наиболее действенным оружием против мафии, поскольку она отстраняла посредников-gabelloti от сельской экономики. Верро понимал, что борьба, по всей вероятности, будет жестокой. Так, в Корлеоне убиты два человека, помогавших ему в кооперативе; убийц, разумеется, не нашли. Понимал он и то, что Fratuzzi обязательно попытаются свести с ним личные счеты - ведь посвящения в члены мафии никто не отменял.

Сначала Fratuzzi проявляли осторожность. Они попытались подкупить Верро и тем самым заставить его прекратить практику аренды участков через кооперативы. Однако, хотя мафии удалось проникнуть во многие крестьянские ассоциации Западной Сицилии, Верро продолжал сопротивляться; к 1910 году его кооператив взял под свой контроль девять крупных земельных участков, а заодно освободил сотни крестьян, положение которых мало чем отличалось от положения крепостных.

Но кооператив Верро столкнулся с политическим противодействием католического фонда Касса Агрикола Сан-Лео-лука. Этот факт подтверждает фундаментальные перемены, происходившие по всей Италии. Когда в 1870 году процесс объединения Италии завершился занятием Рима, папа римский заявил, что Церковь "ограблена", заперся в Ватикане и велел пастве не принимать никакого участия в политической жизни "безбожной" страны. Лишь в конце девятнадцатого столетия католики, с одобрения духовенства, стали участвовать в политике. Необходимость защитить верующих от воздействия разрушительного материализма социалистических идей заставила духовенство вступить на территорию, до того принадлежавшую государству.

Мафиози всегда имели дело и с политиками, и со священнослужителями. Устанавливая личные контакты, они действовали по принципу "услуга за услугу". С распространением социализма у церкви и у мафии появилась общность интересов - те и другие ненавидели социализм. До сих пор не ясно, кто из священнослужителей и мирян управлял Касса Агрикола Сан-Леолука. Мало что известно и о церковной организации Корлеоне. Однако кое-какие представления об атмосфере, царившей среди провинциального духовенства, мы можем получить из письма одного каноника от 1902 года, адресованного архиепископу. В нем он просил запретить священникам Корлеоне носить оружие, жалуясь на то, что они "днем и ночью" носят пистолеты. Католический кооператив использовал Fratuzzi для охраны земли, которую арендовал. Иными словами, Верро вот-вот должен был вступить в самую опасную фазу борьбы с мафией.

В 1910 году Бернардино Верро организовал политическую стачку, направленную против продажного мэра-католика. Эта акция вызвала отставку городской администрации. Последовала выборная кампания, в ходе которой Верро выступил с речью, осуждавшей "объединение католиков с мафией". Ответная реакция не заставила себя ждать. Вечером 6 ноября Верро ожидал в аптеке окончания голосования; кто-то сквозь окно выстрелил в него из двуствольного дробовика. Пули сбили с Верро шляпу и оцарапали запястье, в остальном же он, как ни удивительно, не пострадал. Похоже, отражавшийся от аптечных шкафов яркий свет сорвал замысел убийцы. Когда Верро выбежал наружу, то лицом к лицу столкнулся с известным мафиози, который явно изумился, увидев Верро живым.

"Видите, на сей раз ваших ребят хватило только на то, чтобы напустить дыма", - сказал Верро.

Если на людях он держался храбрецом, то наедине с собой испытывал ужас. К этому времени Верро уже стал понимать, каковы масштабы проникновения мафии в "кровь и плоть" государства: мафиози имели связи с местными членами парламента, судьями и духовенством. Он говорил, что от выпущенных в него пуль "разило мафией и ладаном". Его снова заставили покинуть обожаемый Корлеоне. И хотя Верро назвал властям имена людей, которые, как он считал, пытались его убить, дело закончилось ничем, так как свидетели побоялись дать показания.

Прослышав о том, что его товарищ Лоренцо Панепито, лидер крестьянского движения в Санто-Стефано Квисквин-та, убит на пороге своего дома, Верро в отчаянии написал другу следующие строки:

"Ты видел, что они сделали с беднягой Панепито? Против кооперативов выступил союз клерикалов, мафии и gabelloti. Правда столь ужасна, что я почти лишился рассудка от отчаяния. Всякий раз, когда я смотрю на шрам на моем левом запястье, я вижу два трупа: свой собственный и труп моего доброго друга и товарища Панепито. Мне пришлось уехать из Корлеоне, где мафия объявила меня изменником. А что мне оставалось делать? Самому стать преступником и мстить свинцом и динамитом? Или, превратившись в потенциального покойника, дожидаться, пока меня убьют?"

Злоключения продолжали преследовать Верро. За мошенничество был арестован казначей крестьянского кооператива Корлеоне. Безосновательно утверждалось, что он действовал по указаниям Верро. (Сегодня мы располагаем убедительными доказательствами того, что этот казначей пользовался поддержкой Fratuzzi). Хотя ныне нет ни малейших оснований подозревать Верро в правонарушениях, нельзя не признать, что он чрезмерно доверял людям и весьма небрежно проверял бухгалтерские отчеты. Так или иначе, его снова арестовали, и он провел почти два года в тюрьме.

Когда в 1913 году Верро наконец вышел на свободу, на нем все еще висело обвинение в мошенничестве, поэтому враги считали его не представляющим более опасности. Чтобы сводить концы с концами, ему приходилось продавать вино и макароны. Но в его намерения входило добиться оправдания и уже тогда вернуться в политику. Что касается крестьян, их вера в него была непоколебима, они умоляли Верро возглавить список социалистов на предстоящих местных выборах. Теперь они наконец обладали правом голоса, благодаря принятому в 1912 году избирательному закону. Этот закон впервые предоставил всем мужчинам Италии, вне зависимости от их социального положения, бороться за справедливость и равенство. Верро понимал, с какими опасностями ему предстоит столкнуться. Он часто говорил своим друзьям, что в конце концов мафия его убьет, потому что она не может победить другим способом. Но он чувствовал, что обязан удовлетворить просьбу крестьян. В 1914 году подавляющим большинством голосов его избрали мэром Корлеоне.

В 1914 году и в начале 1915 года политическая деятельность Верро вызывала гораздо меньший интерес, поскольку началась Первая мировая война. Как и большинство социалистов и итальянцев в целом, Верро был против вступления страны в войну. Трижды за последние два десятилетия казалось, что жители Корлеоне вот-вот обеспечат себе более справедливое будущее. Но в 1894 году было введено военное положение, местное отделение Fasci подверглось репрессиям. В 1910 году кооператив Корлеоне стал объектом тайных интриг и явных угроз. А когда в стране только установился опиравшийся на поддержку широких слоев населения демократический порядок, призыв на воинскую службу снова опрокинул все надежды. В мае 1915 года Италия вступила в войну. В эти же месяцы произошли события, сыгравшие важную роль в личной жизни Верро. В течение нескольких лет он был одинок, но все-таки остепенился, а подруга (эта пара по идеологическим соображениям отказалась вступать в брак) родила ему дочь, которую назвали Джузеппиной Пасе Умана (Жозефина Мир Людям). Осенью 1915 года судебное разбирательство по делу о мошенничестве, ставшее причиной стольких невзгод для Верро, вступило в финальную стадию. Разговоры с принимавшими участие в разбирательстве юристами внушили ему надежду на оправдание.

Во второй половине дня 3 ноября 1915 года Верро вышел из здания ратуши Корлеоне. Быстро сгущались сумерки. Он свернул за угол, на улицу Трибуна, и в это мгновение хлынул ливень. Как только он подошел к лестнице из четырех ступеней, которой заканчивалась улица, со стороны конюшни раздался выстрел. Пуля попала ему ниже левой подмышки. Он покачнулся, затем повернулся в сторону выстрела и вытащил свой браунинг. Тот выстрелил всего единожды, прежде чем его заклинило. В Верро снова стали стрелять, теперь уже с двух направлений. На сей раз ему досталось пять пуль. Вероятно, он был уже мертв, когда упал лицом в грязь.

Затем один из убийц спокойно вышел из укрытия и, сев на спину Верро, четырежды выстрелил своей жертве в основание черепа. Потом приставил дуло к виску Верро и снова нажал на курок. Внешний вид трупа должен был стать наглядным предупреждением для остальных "непонятливых".

Сообщения об этом демонстративно жестоком убийстве появились в большинстве общенациональных газет; впрочем, они состояли всего из нескольких строчек. Нация сосредоточила внимание на известиях о сражениях в Сербии, на Западном фронте и на северо-восточных границах Италии. В течение многих лет после случившегося в 1900 году провала судебного марафона Санджорджи и вынесенных в 1904 году оправдательных приговоров в отношении Палиццоло и Фонтаны было невероятно трудно привлечь интерес публики к борьбе с мафией. Общественное мнение Италии уже смирилось с существованием этой организации и скептически относилось к возможности ее уничтожить. Люди равнодушно отмахивались от новых известий о сицилийской организованной преступности. Считалось очевидным, что смерть мэра Корлеоне была делом рук мафии и что, по всей вероятности, к ответу никого не призовут.

Даже полученные в ходе разбирательства ошеломляющие улики не сумели привлечь должное внимание к этому делу. Среди личных бумаг Верро полиция обнаружила свидетельство, написанное рукой убитого. Этот документ вносил еще большую путаницу в обстоятельства его жизни, которая полностью отражала драматический период сицилийской истории. В своей посмертной исповеди Верро подробно рассказал о посвящении в общество Fratuzzi, раскрыл тайну, о которой никому не рассказывал, и предоставил подробный отчет о деятельности мафии в Корлеоне. Все те полицейские, которые обнаружили это свидетельство, утверждали под присягой, что Верро был абсолютно честным и преданным своему делу человеком. Они считали, что, расскажи Верро все, что ему было известно о мафии, его убили бы гораздо раньше.

Несмотря на то что убийство Верро представляло собой вызов общественному мнению, никому, как и ожидалось, не предъявили обвинения. Главный прокурор отозвал свои доказательства, заявив, что не уверен в их достоверности. Через несколько дней после этого судебное разбирательство закончилось. Так получилось потому, что в очередной раз никто не поверил надежному свидетелю, который подтверждал реальность существования "общества чести".

Fratuzzi имели массу причин убить Бернардино Верро. Вопрос заключался в том, почему они не сделали этого раньше. Полиция предположила, что опасавшаяся Верро мафия воспользовалась делом о мошенничестве, чтобы выяснить, что именно он знает о преступной организации. Возможно, мафия рассчитывала, что на фоне продолжавшейся войны на убийство "какого-то крестьянина" внимания не обратят. Годами Fratuzzi безуспешно пытались сотрудничать с Верро, подкупить его, нанести ему политическое поражение, опорочить и запугать. Очевидно, к 1915 году у них остался единственный способ воздействия.

Но даже в зените могущества мафия не может взять и просто убить любого, кого сочтет нужным, не подготовившись к возможным последствиям. Для того чтобы осуществить убийство, необходимо предусмотреть возможные риски, а убийство столь популярного на Сицилии человека, как Верро, у которого было множество страстных приверженцев в Корлеоне и за его пределами, представляло собой весьма рискованное предприятие. Трагедия состояла в том, что в данном случае мафия, похоже, все предусмотрела и рассчитала.

Верро оказался далеко не последним мучеником крестьянского движения. Обе мировые войны сопровождались сериями совершенных мафией политических убийств. Мафия не могла не воспользоваться тактикой, выработанной в ходе борьбы с Fasci из Корлеоне. Там, где "общество чести" не сумело внедриться в крестьянские организации или создать более сговорчивые альтернативные движения, оно прибегало к террору. Среди политических жертв мафии, смерти которых по времени совпадают с гибелью Верро, были пять храбрых и честных священников, имена которых заслуживают упоминания: дон Филиппо ди Форти, убитый в Сан-Катальдо в 1910 году; дон Джорджо Дженнаро, убитый в Чиакулли в 1916 году; дон Константино Стелла, убитый в Ресуттано в 1919 году; дон Гаэтано Миллунци, убитый в Монреале в 1920 году; дон Стефано Карониа, убитый в Гибеллине в том же году. Нельзя сказать, чтобы новый, социально-активный католицизм совсем закрывал глаза на существование мафии; в результате он поплатился своей кровью.

В 1917 году крестьяне Корлеоне установили бюст Бернардино Верро на площади Пьяцца Наске, где крестьяне каждое утро собирались в надежде быть нанятыми каким-нибудь gabelloto. Воплощенный в бронзе Верро смотрел на улицу Трибуна, туда, где когда-то притаился его убийца. В 1925 году этот бюст был похищен, его так и не удалось найти. В 1992 году молодой и отважный мэр Палермо, сторонник левых взглядов, установил новый бюст Верро. Эта акция была частью кампании, призванной напомнить горожанам о преступлениях мафии. Памятник простоял два года, несколько раз над ним надругались, а в июле 1994 года он был разрушен окончательно. Мафия недвусмысленно дала понять, что преследует свои жертвы даже после смерти.

Человек с каменным сердцем

В январе 1925 года премьер-министр Бенито Муссолини, выступая в парламенте, взял на себя личную ответственность за насилие, совершаемое его молодчиками, и приступил к подавлению всякой оппозиции. Фашистская партия Муссолини перестала быть правительством, она стала режимом. Спустя год новая диктатура, похваляясь своей беспредельной властью, объявила войну организованной преступности на Сицилии.

Осада Ганджи, вписавшая яркую страницу в эту войну, началась ночью 1 января 1926 года, когда в горах Мадони шел сильный снегопад. В предшествующие дни мобильные отряды полиции и карабинеров, в каждый из которых входило по пятьдесят человек, постепенно сужали оцепление, арестовывая всех подозреваемых в сотрудничестве с бандитами. Оцепление и холод заставили бандитов отступить к Ганджи, в котором, насколько было известно, находился их штаб. Полицейские заняли вершины холмов и другие близлежащие стратегические пункты. Телефонные и телеграфные провода были перерезаны. Грузовики и бронемашины перекрыли все расположенные ниже подъездные дороги. Затем крупные силы полиции, вместе с небольшими группами чернорубашечников, стали подниматься по крутой и узкой дороге, что вела в Ганджи, который благодаря своей полной изоляции казался совершенно неприступным.

Поскольку Ганджи был расположен в горах Мадони, он занимал господствующее положение в центральной части Сицилии. В погожий день отсюда, из центра острова, можно было различить даже неясные очертания вулкана Этна на востоке. В этой местности бандитских главарей называли "префектами" и "начальниками полиции". Они обладали такой властью, что сумели даже убедить мэра отказаться от государственных ассигнований на уличное освещение, мотивируя это тем, что в темноте на крутых улочках города якобы безопаснее.

Теперь этот лабиринт был ярко освещен и кишел людьми в форме, которые десятками арестовывали горожан, врывались в дома и совершали обыски. Многие из разыскиваемых укрылись в тайниках, построенных одним местным строителем, специалистом по установке фальшивых стен и потолков. Лишь несколько жителей Ганджи рискнули в снегопад улизнуть из города, чтобы передать записки и провизию тем, кто скрывался от властей. Остальные сидели по домам, закрыв двери и окна.

Первый решивший сдаться бандит вышел из своего убежища утром 2 января. "Королю Мадони" Гаэтано Феррарелло было шестьдесят три года. Этот человек скрывался от правосудия с тех пор, как убил свою жену и ее любовника. Тогда он был вдвое моложе. За долгие годы ему удалось создать широкую сеть перепродажи ворованного скота и торговли недвижимостью, он получал доходы от вымогательства и пользовался покровительством политиков, необходимым для того, чтобы власти оставили его в покое. Он дал знать, что сдастся не какому-нибудь полицейскому, а только мэру. В городской ратуше офицер, командовавший силами осаждавших, сидел и ждал, когда появится Феррарелло. Наконец тот пришел - высокий, с почти военной выправкой и доходившей до пояса бородой патриарха. Швырнув свою красиво отделанную трость на стол, бандит произнес напыщенно: "Мое сердце трепещет. Впервые в жизни я отдаюсь в руки закона. Я сдаюсь, чтобы вернуть мир и спокойствие этим людям, которых вы вынуждаете страдать". Спустя несколько дней, уже в тюрьме, Феррарелло покончил жизнь самоубийством, бросившись в лестничный колодец. Судя по всему, никто ему не помогал.

Операция между тем продолжалась. В город никого не впускали и не выпускали, пока полиция делала свое дело, стремясь, вдобавок, всячески унизить затаившихся бандитов. Их скот был конфискован, самых лучших животных забили на городской площади, часть выставили на продажу по символическим ценам. Были взяты заложники, в том числе женщины и дети. Полицейские спали на кроватях бандитов; ходили упорные слухи, что они насилуют горожанок. Потом городскому глашатаю приказали ходить по опустевшим улицам, ударяя в тяжелый барабан, висевший у него на бедре, и объявлять:

- Жители Ганджи! Его превосходительство префект Палермо Чезаре Мори направил мэру следующую телеграмму и распорядился огласить его воззвание:

"Приказываю всем укрывающимся от правосудия на этой территории сдаться властям в течение двенадцати часов с момента прочтения этого ультиматума. По истечении этого времени будут приняты самые суровые меры к их семьям, их собственности и любому, кто так или иначе оказывает им помощь".

Чезаре Мори был тем человеком, которого Муссолини назначил полководцем в войне против организованной преступности. Ультиматум префекта представлял собой действо, превращавшее операцию по осаде Ганджи в личное противоборство с преступниками.

Во время осады Мори находился в Палермо, где наслаждался сообщениями прессы о его "геракловых подвигах". Бандиты все еще скрывались в городе, когда 10 января Мори лично объявил в Ганджи об освобождении населенного пункта. По этому случаю городскую площадь украсили гирляндами, а оркестр играл военные марши. Повсюду висели плакаты с поздравлением, которое Муссолини направил своему префекту: "Выражаю свое полное удовлетворение и советую Вам продолжать в том же духе до тех пор, пока Вы не завершите свою работу, невзирая на чины и звания.

Фашиизм излечил Италию от многих ее недугов. Он должен выжечь и язву преступности на Сицилии. И если надо, то и каленым железом".

Если верить сообщениям контролируемой фашистами прессы, с балкона ратуши звучали многочисленные речи. Список приглашенных лидеров, которые разделяли настроение дуче; возглавлял молодой шеф фашистов Палермо Альфредо Куччо. Этот маленький, напыщенный офтальмолог носил чер-2 ную рубашку и кожаный летный шлем. Наконец слово взял Мори. У этого человека, которому только что исполнилось пятьдесят четыре года, были правильные, чуть резковатые черты лица, внушительное телосложение и низкий голос Ему нравились те прозвища, которые он приобрел за годы, проведенные в борьбе с преступностью на Сицилии. Его называли "железным префектом" и "человеком с каменным сердцем". Тяжелые армейские сапоги и длинный толстый шарф, который он специально подобрал к своему безукоризненно-опрятному костюму, призваны были усилить образ человека действия и личного врага преступников. В тот самый день один из все еще скрывавшихся бандитов пригрозил, что убьет префекта. Выступление Мори было намного более резким, нежели выступления предыдущих ораторов. Он произнес свою речь в той простой и нравоучительной манере, которая, по его мнению, была наиболее понятна сицилийцам.

"Граждане! Я не откажусь от борьбы. Правительство не откажется от борьбы. У вас есть право жить без этих негодяев. И вас от них избавят. Операция будет продолжаться до тех пор, пока от них не будет очищена вся провинция Палермо.

Действуя через меня, правительство до конца исполнит свой долг. Вы же должны исполнить свой. Вас не пугают пушки, но вы боитесь, что к вам пристанет кличка "легавый". Вы должны приучить себя к мысли, что участие в войне с преступниками является долгом каждого честного гражданина.

Вы нормальные люди. Ваши тела здоровы и сильны. Вы обладаете всеми физическими качествами настоящих мужчин. Вы мужчины, а не овцы. Сумейте же за себя постоять! И нанесите ответный удар!"

Его слова звучали, так, словно он обращался не к людям, а к домашним животным, которые обладают зачатками разума. До сих пор не ясно, произносил ли он на самом деле речь, которую опубликовали газеты. И все же появившаяся в газетах речь Мори наглядно свидетельствует о позиции человека, которому поручили претворять в жизнь авторитарные фантазии фашистского режима.

Через несколько дней операция по осаде Ганджи завершилась. Были арестованы сто тридцать скрывавшихся от правосудия преступников и около трех сотен их сообщников.

Насыщенная милитаристским духом, решительная, жестокая и весьма зрелищная осада Ганджи запомнилась тем, что она более или менее соответствовала тому, как фашистская пропаганда хотела ее провести, тому, как она весьма продуманно создавала свой стиль ведения войны с организованной преступностью. Когда в 80-е годы XX столетия перебежчики мафии вступили в контакт с Джованни Фальконе, стало ясно, что у самих мафиози остались сходные воспоминания о годах фашизма. Так, мафиози Антонио Кальдероне из Катаньи, который в 1986 году стал pentito, поведал, что воспоминания о фашистском режиме Бенито Муссолини в течение более чем сорока лет после его падения оставались для мафии незаживающей раной.

"Все изменилось (при фашизме). Для мафиози настали тяжелые времена. Многих отправляли в тюрягу. Так продолжалось изо дня в день... Это делали Муссолини, Мори и те, кто отвечал за правосудие. Они давали мафиози пять лет внутренней ссылки. Это максимум, что они могли дать без суда. А когда эти пять лет заканчивались, они издавали новый указ и давали еще пять лет. Вот так. Указ! И еще пять лет... После войны мафия уже едва дышала. Все сицилийские кланы были разгромлены. Мафия напоминала растение, которое прекратило рост. Моего дядю Луиджи, который был боссом и обладал властью, довели до того, что ему приходилось воровать, чтобы заработать на кусок хлеба".

Кальдероне был совсем ребенком, когда его дядя Луиджи страдал от этих унижений. И хотя рассказы, которые он слышал, будучи подростком, отличались упрощенностью, столь характерной для всех семейных воспоминаний, в их основе несомненно лежали подлинные факты. Те суровые меры, которые фашисты впервые применили при осаде Ганджи, позволили некоторым полицейским и судьям, обладавшим многолетним опытом борьбы с мафией, продолжить наступление на ее кланы. Мафия серьезно пострадала. Многие "люди чести" были отправлены за решетку, как по решению суда, так и без такового, а оставшиеся на свободе члены преступной организации прекратили активные действия.

Фашисты объявили о том, что они решили проблему мафии. Но, как и многое из того, что говорил Муссолини, это утверждение оказалось пустым хвастовством. В те времена дуче держал под контролем всю информацию, что до сих пор мешает историкам докопаться до правды. Подлинная история "человека с каменным сердцем", самого опасного врага мафии, на самом деле наверняка еще более темна и загадочна, чем та, что была предложена фашистской пропагандой, или та, о которой мы узнаем из воспоминаний различных мафиози.

Лишь когда Чезаре Мори исполнилось семь лет, его родители узнали о том, что у них есть сын. До этого времени он жил в приюте города Павия, неподалеку от Милана. В Италии конца девятнадцатого столетия армия и полиция входили в число тех немногих сфер деятельности, где смышленый, но безродный мальчуган мог сделать карьеру. Материалы составленного министерством внутренних дел секретного досье Мори демонстрируют его упорное восхождение по служебной лестнице и убеждают в том, что это был целеустремленный и мужественный человек. В 1896 году Мори был награжден медалью за преследование и задержание сутенера, который на его глазах остановил молодого солдата, угрожая ему револьвером, а проститутка пыталась всадить молодому человеку нож в спину. Этот эпизод был первым из многих случаев личного участия Мори в предотвращении жестоких преступлений. В отчетах о деятельности Мори его начальники дают ему блестящие характеристики: "Энергичен, решителен и благоразумен. Хорошо разбирается в работе, прежде всего в политическом сыске, знает доктрины всех политических партий, а также привычки и поведение политических деятелей". Успехи Мори были отмечены продвижением по службе, а в 1903 году в Равенне он обыскал одного влиятельного советника местной администрации, которого заподозрил в ношении ножа. Тогда Сицилия была отнюдь не единственным местом, где деятельность политического советника считалась весьма опасным делом. В прессе началась кампания против Мори. В награду за свое упрямство Мори был переведен на Сицилию, в Кастельветрано. Начиная с этого момента, вся его дальнейшая деятельность вошла в историю мафии.

Давление на избирателей, тайно оказывавшееся во время выборов, кражи скота и организованная преступность - вот стандартный набор правонарушений, с которым в течение четырнадцати лет пришлось бороться силам правопорядка Западной Сицилии под началом Мори. Он взялся за дело со всей присущей ему энергией. От местных жителей постоянно поступали жалобы о том, что он превышает свои полномочия, но в 1906 году он получил звание старшего полицейского офицера. Спустя три года он снова продвинулся по службе, после того как во время длительной перестрелки убил одного бандита. В 1912 году он отличился, выследив группу вымогателей, которые требовали деньги у одного из членов парламента.

Полицейская служба в Италии всегда отличалась крайней степенью политизированности. Политические убеждения самого Мори, а он принадлежал к числу консерваторов-монархистов, были достаточно традиционными, чтобы не мешать его честолюбивым замыслам. Стремление сделать все, что ожидают власть имущие в столице и провинции (во всяком случае, когда ожидания тех и других совпадают) от своего назначенца, является поощряемым стимулом. На Сицилии Мори выбрал линию поведения, вполне отвечавшую интересам наиболее влиятельной группы населения, то есть местных землевладельцев.

Когда началась Первая мировая война, Мори был заместителем начальника полиции города Трапани, расположенного на западной окраине острова. На Сицилии не велись боевые действия, однако все случившееся после того, как в мае 1915 года Италия вступила в мировую бойню, было результатом тайного сговора, направленного на то, чтобы и население острова приняло участие в массовом насилии. В армию было призвано более 400 тысяч сицилийцев, что превышало численность всего населения Палермо. Как и во времена основания единого итальянского государства, тысячи рекрутов уклонялись от призыва, скрываясь в горах. Чтобы выжить, беглецы ступили на путь преступлений, и внутренние районы острова захлестнула волна бандитизма. Из-за нехватки рабочих рук, необходимых для сева зерновых и уборки урожая, крупные земельные участки стали превращаться в пастбища для домашних животных. Повышенный спрос на лошадей, мулов и мясные продукты, необходимые фронту, вызвал повышение цен на рынке крупного рогатого скота. Возросло количество жестоких преступлений, что было вызвано соперничеством группировок, желавших погреть на этом руки. Резко увеличилось число краж скота, участились кровавые стычки, вызванные борьбой за получение контрактов на аренду, управление и "защиту" земельных участков. В некоторых районах острова ситуация граничила с анархией.

Мори вел неустанную борьбу с угонщиками скота, которыми во время Первой мировой войны кишела сельская местность. Круглосуточно и в любую погоду, возглавляемые им конные отряды патрулировали окрестности городов. Он блокировал деревни, вылавливая тех, кто скрывался от правосудия, а порой даже переодевался монахом, чтобы сбить с толку своих врагов.

В 1917 году Мори получил повышение и был переведен с острова в промышленный северный город Турин, где стал начальником полиции. Он занял этот пост как раз в то время, когда сокрушительное военное поражение при Капоретто поставило страну на грань катастрофы. Со столь характерной для него решительностью Мори подавил восстание рабочих-социалистов. Многие из них были убиты. Спустя три года, уже в Риме, Мори приказал своим подчиненным разогнать демонстрацию студентов, которые придерживались правых взглядов. Здесь тоже были раненые и убитые.

Именно в первые послевоенные годы еще незрелая итальянская демократия вступила в тот период своего развития, который закончился ее полным крахом. Казалось, что старые, влиятельные политики больше не в состоянии сдерживать противоречивые амбиции социалистов, католиков и националистов, которые мечтали об итальянской "расе" и о новой империалистической войне. В 1918 году, когда в стране разразился жестокий экономический кризис, сотни тысяч демобилизованных солдат стали возвращаться домой. Многие из них были полны решимости добиться перемен. Одни придерживались левых взглядов, другие правых. Пример русской революции вызвал восхищение у многих рабочих и крестьян. Казалось, весь полуостров становится неуправляемым и ему не избежать революции или гражданской войны.

На Сицилии не было такого мощного рабочего движения, каким отличался промышленный Север, но в 1919 и 1920 годах жители острова, впервые после экспедиции Гарибальди 1860 года, были полностью заняты тем, что терроризировали друг друга. Вернувшиеся на Сицилию призывники возобновили борьбу за контроль над островом. Никуда не делись и те проблемы, о которых первыми, еще в 1890-е годы, заговорили представители движения Fasci. Теперь бывшие солдаты решили, что в награду за свое самопожертвование они должны получить землю, и стали занимать участки силой. В Риме несколько политических группировок подняли шум, требуя помочь ветеранам приобрести земельные участки и предоставить им право владения теми не возделываемыми полями, которые они уже заняли. Некоторые землевладельцы, понимая, что Риму они не нужны, стали ради защиты своей собственности прибегать к насилию. Мафия использовала точно такие же методы против крестьянских кооперативов. Разработав эту тактику, чтобы совладать с движением Fasci, она прибегала к подкупу и обману, а если "мирные средства" оказывались бесполезными - переходила к убийствам.

Враждуя с властью, мафия одновременно вела бесчисленные междоусобные войны. Одним из наиболее дестабилизирующих обстановку на острове факторов было возвращение ветеранов войны, закаленных в боях и весьма честолюбивых молодых людей, которыми мафия всегда пополняла свои ряды. Они упустили возможность поживиться и теперь изо всех сил пытались утвердиться в правах, либо примыкая к мафии, либо организуя самостоятельные банды. Мори отмечал, что после войны мафию захлестнула волна междоусобиц: "Не было больше правил и никто никого не уважал".

Фашистское движение появилось в Милане в сентябре 1919 года, его основателем стал журналист и ветеран войны Бенито Муссолини. Он ставил себе целью установить "траншеекратию", которая должна была обогатить чахлую итальянскую демократию патриотической дисциплиной и агрессивностью фронтовиков. В следующем году, когда послевоенная волна рабочего движения пошла на убыль, эскадроны фашистов стали объединяться в единое движение и устраивать по всей Северной и Центральной Италии жестокие избиения забастовщиков и социалистов. Этим они заслужили благосклонность землевладельцев и промышленников, которые страстно желали нанести удар по рабочему движению в тот момент, когда оно сдавало свои позиции. Местная полиция и другие представители власти часто закрывали глаза на методы воздействия, применяемые фашистами, которые запугивали жертв стрельбой и, издеваясь над ними, заставляли поглощать касторовое масло в опасных для жизни количествах.

Однако в Болонье, расположенной в центре северного региона, нашелся человек, который не мог смириться с деятельностью чернорубашечников. Он считал, что борьба за спасение отечества от "красной опасности" поставила их выше закона. В 1921 году мальчик из приюта Чезаре Мори достиг вершины своей карьеры - его назначили префектом Болоньи. Там он столкнулся с самопровозглашенной фашистской организацией "национальной молодежи" - и обошелся с ней точно так же, как обходился с другими подрывными организациями. Мори добросовестно выполнял свою задачу вплоть до того момента, пока чернорубашечники из близлежащих городов не собрались в Болонье и не встали лагерем вокруг его штаб-квартиры. Выражая протест, они разыграли представление в полном соответствии с фашистской стилистикой - дружно помочились на стены здания префектуры. Власти пошли на попятную, Мори был переведен в другое место. Этот эпизод так и останется темным пятном на взаимоотношениях Мори с вожаками фашистских эскадронов.

Хотя партия национал-фашистов не располагала большим количеством голосов в парламенте, жесткая организация и готовность пойти на риск позволяли ей одерживать верх над разобщенными и нерешительными политиками. В октябре 1922 года Муссолини предпринял марш на Рим, тем самым бросив вызов государству, которое должно было либо отдать власть, либо подавить его движение силой. В конечном счете Муссолини предложили сформировать коалиционное правительство, и в течение последующих двух десятилетий ему было суждено оставаться лидером страны.

После того как в 1922 году фашисты пришли к власти, вожаки эскадронов отомстили Мори, сняв его с должности. Мори пришлось поставить крест на карьере по той простой причине, что он выбрал не тех политических хозяев. Впрочем, его едва ли можно было в этом обвинить, поскольку мало кто, кроме партии национал-фашистов, предвидел, что чернорубашечники захватят власть. В попытках вернуться к активной деятельности Мори вскоре примирился с фашистами и мобилизовал всех своих влиятельных друзей. Он объявил том, что восхищается Муссолини и что, на самом деле, всегда работал, руководствуясь принципами фашизма. В свою книгу "Среди цветков апельсина за туманом" он вставил ряд лестных отзывов о фашизме. Напыщенное название книги выдавало склонность ее автора к театральным эффектам. Но прежде, чем Мори сумел продолжить свою карьеру, фашизм решился вступить в схватку с сицилийской мафией.

На Сицилии, как и вообще на юге Италии, фашизм никогда не был массовым движением. Сицилийский политический бомонд с его неизменными действующими лицами и своекорыстными группировками был менее идеологизирован, чем его северный аналог. Не было здесь и такого спроса на штрейкбрехеров, поскольку мафия весьма эффективно справлялась с забастовщиками. Но как только к власти пришел Муссолини, во всех уголках острова вдруг появились сочувствующие фашизму группировки, воспылавшие любовью к черным рубашкам и подражавшие приветствиям древних римлян. Мафиози тоже попытались запрыгнуть в триумфальную колесницу дуче: префект охарактеризовал правящую группу городского совета Ганджи как "фашистско-мафиозную". В другом докладе сообщалось, что правящая фракция в Сан-Мауро представляет собой "фашистскую мафию".

Дуче как личность был популярен на Сицилии, но его движение здесь явно не пользовалось массовой поддержкой. Именно по этой причине Муссолини поначалу требовались новые сицилийские "друзья". В течение какого-то времени казалось, что фашисты пользуются традиционными методами управления островом, передавая властные полномочия местным бонзам и закрывая глаза на то, что их избирательными кампаниями руководят мафиози. Один князь, который в принципе не отрицал своих связей с мафией, стал министром в правительстве Муссолини.

Но, как оказалось, это был кратковременный медовый месяц. Очень скоро фашистов стали обвинять в том, что они равнодушны к экономическим проблемам Сицилии. В то же самое время воинственные заявления высокопоставленных активистов фашистского движения, вещавших о необходимости вступить в борьбу с мафией, стали вызывать тревогу в определенных кругах сицилийского общества и среди землевладельцев и политиков, которые оказывали поддержку мафии. В апреле 1923 года один из таких активистов обратился к Муссолини со следующим посланием:

"Фашизм ставит себе целью уничтожить коррупцию, которая пропитала политическое и административное устройство этого края. Он ставит себе целью уничтожить закулисные группировки и паразитирующие клики, которые подтачивают священное тело нации. Он не может обойти вниманием рассадник этой заразы. Если мы хотим спасти Сицилию, мы должны уничтожить мафию... Тогда мы сможем утвердиться на этом острове. И наше положение будет прочнее, чем на Севере, где мы покончили с социализмом".

За образной формой скрывалось весьма незамысловатое содержание. Мафия, независимо от того, что она собой представляла, могла бы выполнять на Сицилии ту же самую задачу, какую на Севере выполняли социалисты, могла бы стать для фашизма вполне приемлемым врагом. Со временем Муссолини должен был выработать собственную стратегию. Возглавляемое им движение чернорубашечников подавало себя как полную противоположность старому миру доверительных отношений, обходных маневров и компромиссов. Поскольку мафиози зачастую имели связи с политиками, непримиримая борьба с организованной преступностью позволила бы фашистам нанести удар и по некоторым заметным фигурам либеральной системы. К тому же это был лучший способ подчеркнуть серьезность намерений фашистов.

В мае 1924 года Муссолини впервые посетил Сицилию. Он прибыл в Палермо на линкоре "Данте Алигьери", в сопровождении самолетов и подводных лодок. Будучи в провинции Трапани, дуче услышал о достижениях Чезаре Мори до и во время мировой войны. Помимо этого, он узнал и о том, насколько серьезной является проблема мафии для Сицилии. Делегация ветеранов сообщила ему о 216 убийствах, совершенных в Марсале за год. Они объяснили, что мафия - главная причина того, что фашизм не сумел пустить корни на острове.

Когда кортеж Муссолини проезжал через Пиана деи Гречи, близ Палермо, мэр этого городка, мафиозо дон Франческо Кучиа пренебрежительно махнул рукой в сторону телохранителей премьер-министра и елейным голосом промурлыкал ему в ухо: "Вы со мной, вы под моей защитой. Зачем вам все эти легавые?" Дуче не ответил, но эта наглая выходка привела его в ярость, и весь остаток дня он кипел от злости. Продолжительность визита на остров сократили. Допущенное доном Франческо Кучиа нарушение этикета вошло в историю как своего рода катализатор, ускоривший решение Муссолини объявить войну мафии. В течение нескольких недель после возвращения Муссолини в Рим все хлопоты покровителей Мори окупились сполна, когда Чезаре снова направили в Трапани.

В 1924 году события, развернувшиеся в итальянской столице, резко ухудшили отношение фашистов к Сицилии. Вскоре после поездки дуче на остров его головорезы похитили и убили лидера социалистической партии. Это привело в ужас итальянское общественное мнение, и политические союзники фашистов стали от них дистанцироваться. Для национального лидера потеря власти является самым верным способом лишиться благосклонности определенной категории сицилийских политиков. Летом 1924 года казалось, что Муссолини вот-вот ее потеряет.

Однако инертность оппозиции позволила дуче постепенно стабилизировать ситуацию, а затем и открыто перейти к процессу сворачивания демократии в Италии. Когда Муссолини снова вспомнил о Сицилии, он уже был готов осуществить свой стратегический план.

В августе 1925 года проходили выборы в местные органы власти. Этим последним демократическим выборам суждено было стать прощанием со старым политическим истеблишментом Сицилии. Перед лицом теперь уже неизбежного поражения сицилийские бонзы ушли в оппозицию фашизму и оценили достоинства свободы, но было уже слишком поздно.

Среди этих бонз был и Витторио Эмануэле Орландо, бывший премьер-министр и наиболее влиятельный сицилийский политик старой формации, опорой власти которого считался перенасыщенный мафиозными группировками регион. Незадолго до выборов он выступил с речью в палермском Театро Массимо. В своей речи он высказался относительно заявленного правительством намерения вступить в бой с мафией.

"Если под мафией понимают повышенное чувство чести, если понимают под ней яростную нетерпимость к запугиванию и несправедливости, а также проявление силы духа, необходимое для того, чтобы противостоять сильным и проявлять понимание к слабым, если под этим имеют в виду преданность друзьям, которая сильнее всего прочего, и даже смерти, если под словом "мафия" имеют в виду подобные этим чувства и отношения, порой, возможно, преувеличенные, - тогда я скажу вам, что они говорят об отличительных чертах сицилийской души. И вот поэтому я объявляю себя мафиозо и горжусь тем, что являюсь таковым!"

Впрочем, это был довольно жалкий тактический ход, который только сыграл на руку Муссолини.

В ситуации, когда существованию либерального государства грозила смертельная опасность, Орландо оказался способен лишь на то, чтобы прибегнуть к старой уловке, намеренно отождествить мафию и сицилийскую культуру поведения. Его наглое подмигивание боссам мафии вошло в историю как один из самых неприятных моментов в долгой истории "сожительства" убийц и выбранных народом представителей. Гораздо позже, Томмазо Бушетта заявит, что сам Орландо был "человеком чести".

Муссолини пора было начинать атаку на мафию, и именно с помощью Мори он решил установить фашистскую власть на непокорном острове. Двадцать третьего октября 1925 года Мори стал префектом Палермо и получил всю власть для того, чтобы нанести удар по мафии, а заодно и по политическим противникам режима. Он тотчас стал готовиться к осаде Ганджи, которая должна была стать прологом крупномасштабной кампании.

Чезаре Мори было чем гордиться. В особенности он гордился тем, что, по собственному его убеждению, разбирался в образе мыслей и поведения сицилийцев. Это убеждение подкрепляли годы работы в Трапани. Бесхитростные, догматичные и туповатые островитяне должны были стать его опорой в борьбе с мафией.

"Я способен проникнуть в сицилийскую душу. Я обнаружил, что она, несмотря на жестокие раны, нанесенные ей столетиями гнета и тирании, зачастую похожа на добрую и бесхитростную душу ребенка, готовую все скрасить своей щедростью и всегда склонную к самообману ради того, чтобы сохранить веру и надежду. Она готова предложить весь свой опыт, все свои привязанности и готовность к сотрудничеству тому, кто проявит желание понять законную мечту народа о справедливости и свободе".

Мори утверждал, что ключом к пониманию успеха мафии является способность последней использовать природную уязвимость и доверчивость сицилийцев. Мори считал, что мафия не является организацией. Однако в целях поддержания правопорядка полиция и судебная система вполне могут действовать, исходя из того, что она является организацией. В действительности такой подход лучше всего объясняет выражение "особый взгляд на природу вещей". Мафиози были связаны между собой "естественным сходством", а вовсе не обрядами посвящения или какими бы то ни было формальными обязательствами.

На этом весьма зыбком фундаменте Мори построил всю свою репрессивную программу. Она была очень проста: следовало, используя как можно более доходчивые методы убеждения, заставить впечатлительных сицилийцев увидеть, что государство еще более жестоко, чем "люди чести". Фашистское государство намеревалось состязаться с мафией в свирепости. Зрелищность также назначалась существенной частью плана по установлению общественного порядка на Сицилии. Именно так была задумана операция в Ганджи, с помощью которой планировалось вселить благоговейный ужас в души бесхитростных сицилийцев, все еще порабощенных преступниками.

Через четыре месяца после осады Ганджи Мори применил такую же тактику против знаменитого мафиозо дона Вито Кашо-Ферро, который начал свою карьеру в 1892 году, проникнув в отделение Fasci местечка Бисаквино, неподалеку от Корлеоне. Потом он отважился уехать в Соединенные Штаты, где сделал состояние на контрабанде крупного рогатого скота, используя для этого небольшую флотилию малых судов. Говорят, что когда в лучшие годы дон Вито объезжал свои горные владения, представители властей тех городов, которые он посещал, ожидали его приезда у городских ворот и целовали ему руку. Первого мая 1926 года Чезаре Мори вторгся на территорию Кашо-Ферро, дабы выступить с речью на митинге. Поскольку дувший со стороны Сахары сирокко гонял по площади мелкий песок, "железный префект" начал свое выступление с яркого и в то же самое время незамысловатого каламбура: "Меня зовут Мори и я заставлю людей умирать!" (Итальянское слово mori означает умирать.) "Преступность должна исчезнуть точно так же, как исчезает этот уносимый ветром песок!"

Спустя несколько дней основанные Мори "межрегиональные" силы полиции по борьбе с мафией предприняли облаву на участке, включавшем в себя Бизакино, Корлеоне и Контесса Энтеллина. Были арестованы более 150 подозреваемых, среди которых оказался и дон Вито. Его крестный сын поехал к одному местному землевладельцу, у которого хотел получить поддержку, но ему вежливо объяснили, что "времена изменились". Так наступил конец царствования дона Вито. Вскоре против него выдвинули обвинение в давно забытом убийстве. На состоявшемся в 1930 году суде он принял смиренную позу, а его адвокат сделал жалкую попытку привести знакомый нам аргумент в пользу своего подзащитного. Перечисляя свидетельства того, что его клиент при любых обстоятельствах ведет себя честно, адвокат сделал следующее заявление: "Мы должны прийти к заключению, что либо Вито Кашо-Ферро не является мафиозо, либо что мафия, как на то часто указывают ученые, является бросающимся в глаза проявлением индивидуализма, формой пренебрежения, в которой нет ничего безнравственного, низменного или преступного". Похоже, сирокко вновь задул в тот момент, когда судья назначил обвиняемому пожизненное заключение. Дон Вито умер в тюрьме в 1942 году.

Очевидно, Мори считал, что предпринятые им крутые меры окажут воздействие не только на запуганных мафией сицилийцев, но и на самих мафиози. Вскоре после того, как в мае 1926 года был арестован дон Вито Кашо-Ферро, Мори пригласил всех охранников земельных участков провинции Палермо на тщательно срежиссированную церемонию приведения к присяге на верность. Тысяча двести охранников построились в боевой порядок на небольшом холме неподалеку от Роккапалумбы. Лишь двое из приглашенных не смогли принять участие в этой церемонии по состоянию здоровья, о чем свидетельствовали предоставленные ими медицинские справки. Перед тем как выступить с речью, Мори осмотрел шеренги собравшихся: впредь им надлежало защищать частную собственность, действуя от лица государства, а не мафии. Военный капеллан отслужил мессу подле установленного на открытом воздухе алтаря, а затем напомнил охранникам, что им вскоре предстоит дать очень важную клятву. Мори объявил, что каждый из присутствующих может покинуть церемонию, если он не готов дать присягу. После этого он повернулся спиной к собравшимся. Никто из них не пошевелился. Снова повернувшись лицом к аудитории, "железный префект" зачитал текст присяги. Все как один охранники произнесли слово "клянусь". Под звуки военных маршей и фашистских гимнов они один за другим двинулись вперед, чтобы поставить подписи под текстом присяги.

Спустя год такому же обряду подверглись те устрашающего вида люди, которые охраняли цитрусовые рощи Конка Д'Оро. В конце церемонии, чтобы хоть как-то отметить их лояльность новому режиму, им, как бойскаутам, вручили латунные значки с изображением перекрещенных винтовок на фоне оранжевого бутона.

Следует сказать, что за этой пропагандистской кампанией стояла расчетливая политическая стратегия, целью которой было склонить землевладельцев на сторону режима. Хозяева некоторых крупных участков несомненно оценили усилия фашистов, направленные на то, чтобы осадить слишком самоуверенных охранников и gabelloti. Во многих случаях, как например во время осады Ганджи, Мори добился успеха благодаря тому, что применил в отношении землевладельцев весьма традиционный метод оказания давления с целью заставить их выдать преступников, которых они укрывали. В более общем смысле Мори ставил себе целью привлечь население на свою сторону, но не с помощью правосудия, а через применение силы. В результате репрессиям подвергались все слои населения. Подобная практика была слишком хорошо знакома островитянам. Менее чем за три года с момента начала кампании Мори приблизительно 11 тысяч человек были арестованы, причем 5 тысяч только в провинции Палермо. Невозможно себе представить, что все они были "людьми чести" или членами бандитских сообществ. Даже один из тех судебных обвинителей, которые были вовлечены в войну против мафии, считал, что наряду с преступниками арестовывают и честных людей.

За крупномасштабными облавами последовали столь же грандиозные судебные разбирательства. Наиболее громкие из них проводились в атмосфере запугивания. Мори подвергал цензуре отчеты прессы о ходе судебных процессов и стремился показать, что любой защищающий мафиози сам является членом мафии. Поэтому часто дело заканчивалось обвинительным приговором, что и требовалось фашистам. Дуче с гордостью объявил парламенту, что тот главарь мафии, который наговорил ему дерзостей в Пиана деи Гречи, получил длительный срок.

К одному из широко разрекламированных успехов Мори привело заурядное дело о краже осла в Мистретте. Это дело оказалось хорошим примером той двойствености, которую носили репрессивные меры фашистов в отношении организованной преступности. Кража осла заставила полицейских выдвинуть и отработать целый ряд версий, пока они наконец не нагрянули в контору богатого адвоката и политика Антонио Ортолевы. Там они обнаружили девяносто подозрительных писем с описанием различных сделок, в том числе и сделок с какими-то "седлами", а также обращений, поступивших со всех концов Сицилии с просьбами вмешаться в судебные разбирательства, действуя на стороне "молодых студентов". Решив, что эти письма являются зашифрованными и имеют прямое отношение к кражам скота, полиция арестовала преступников. Но на самом деле шифр был совершенно неясен. Возможно, в письмах шла речь об оказании обычных конфиденциальных услуг, и таким образом они могли свидетельствовать лишь о заурядной политической нечистоплотности, а не о причастности к организованной преступности. Но возглавляемая Мори полиция не стала утруждать себя подобными сомнениями. Было объявлено о том, что Антонио Ортолева является не кем иным, как главарем "межрегиональной мафии".

Вскоре версия получила подтверждение. Один человек, объявивший себя членом бандитской шайки, направил субпрефекту Мистретты письмо с сенсационными признаниями. Он утверждал, что с 1913 года в конторе Ортолевы регулярно проводились заседания суда мафии. Под председательством Ортолевы главари мафии - как идеологи, так и отъявленные головорезы - решала судьбы тех, кто им мешал. Вскоре этот информатор был застрелен в сельской местности. В августе 1928 года 163 члена "межрегиональной мафии" предстали перед судом. Ортолева не появился на предварительных слушаниях, сославшись на болезнь. Судья распорядился, чтобы его осмотрели два врача. Они пришли к весьма недвусмысленному заключению: "Ортолева обладает нормальным телосложением, у него нормальная температура. Нет никаких отклонений в работе его дыхательных путей и сердечно-сосудистой системы. Его нервные окончания и органы чувств, как и его умственные способности, находятся в здоровом состоянии". Через два дня Ортолеву нашли мертвым в камере.

Остается неизвестным, была ли смерть Ортолевы результатом нечестной игры, однако с определенностью можно утверждать, что ему так и не представилась возможность занять должное место в этой истории или раскрыть других замешанных в ней лиц. Ортолева мог либо возглавлять существовавшую в Мистретте преступную организацию, либо просто попасть в зависимость от преступников. В последнем случае он был вынужден, в большей или меньшей степени действуя против своей воли, обслуживать их интересы. Быть может, его убили, чтобы исключить возможные признания, которые могли выдать высокопоставленных лиц, находившихся в непосредственной близости от верхушки режима.

В деле о "межрегиональной мафии" осталось достаточно неясностей. Хотя многие из проходивших по этому делу явно не были праведниками, все же непонятно, удалось ли им действительно создать первоклассную организацию по образу той, что существовала в Западной и Центральной Сицилии. Возможно, они были всего лишь проигравшими в борьбе между местными группировками. Однако в 80-х годах XX века Антонио Кальдероне (тот самый pentito, который оставил столь душещипательные воспоминания об ужасах эпохи фашизма) назвал членом Коза Ностры потомка одного из главных обвиняемых в Мистретте.

Несмотря на все эти сомнения, в идеологической обстановке конца 1920-х годов суд мог вынести только один вердикт. Цена пропагандистской кампании по разоблачению заговора "гигантской централизованной мафии" оказалась слишком высока: 150 человек были, как и требовалось, признаны виновными в создании преступной организации.

Однако не всем мафиози плохо жилось при фашизме. Согласно подсчетам официальных американских источников 500 членов мафии избежали железных объятий Мори, эмигрировав в США. Как станет ясно из последующих глав, они обнаружили, что Америка эпохи "сухого закона" является весьма гостеприимным убежищем. Другие увидели, что железный кулак фашистских репрессий часто превращается в протянутую ладонь коррупционеров. Джузеппе Дженко Руссо, возглавлявший мафиозную группировку городка Муссомели в Центральной Сицилии, пережил все акции Мори и стал одним из наиболее заметных "людей чести" послевоенного периода. Его криминальная биография, основные события которой происходили в 1920-е и 1930-е годы, то есть в эпоху фашизма, является типичной биографией мафиозо. Он неоднократно обвинялся в кражах, вымогательствах, участии в преступных обществах, запугивании, жестокости и многочисленных убийствах. И всякий раз получалось так, что либо предъявленные ему обвинения рассыпались, либо его оправдывали "за недостаточностью улик". Эта формула применялась в тех случаях, когда свидетели были слишком напуганы, чтобы дать показания. Однажды Дженко Руссо даже арестовали во время одной из облав неподалеку от Агриженто, но и тогда он получил лишь три года тюрьмы. Короче говоря, хваленая война фашистов с мафией не нанесла Руссо никакого существенного ущерба. Повышенное внимание со стороны закона лишь вызывало у него раздражение, а "специальный надзор", под которым он находился в период с 1934 по 1938 годы, несомненно затруднял его деятельность. В 1944 году было официально объявлено о том, что Дженко Руссо "реабилитирован". На самом деле он, разумеется, был преступником.

Слово "мафия" было придумано не только как термин, обозначающий преступную организацию, но и как оружие политической борьбы, позволявшее бросить обвинение оппонентам. Чезаре Мори прекрасно понимал эту истину. "Ярлык мафиози часто используют совершенно необоснованно, - писал он. - Его применяют повсеместно... как средство осуществления вендетты, а также для того, чтобы излить свое недовольство или ослабить врагов". Эти слова были на редкость неискренними. "Хирургическая операция", предпринятая Мори в отношении организованной преступности, показала, что фашисты в борьбе со своими новыми противниками используют старый метод дискредитации оппозиции.

Ирония заключается в том, что и сам "железный префект" грешил тем, что использовал ярлык "мафиози" в собственных интересах. В январе 1927 года, когда фашистская партия подверглась чистке, Мори победил своего соперника по борьбе за влияние в Риме, начальника фашистов Палермо Куччо. Во время операции в Ганджи этот бывший офтальмолог разделял политические взгляды Мори; теперь же последний гневно обвинял Куччо в том, что он, делая подложные медицинские заключения о нарушении зрения, помогал молодым людям уклониться от призыва в армию. Эти обвинения послужили лишь началом кампании по дискредитации Куччо. Вскоре того обвинили в мошенничестве и в том, что он является членом мафии. Вплоть до 1931 года ему пришлось "отмываться" от вылитой на него грязи.

Несмотря на черные рубашки, значки и националистические лозунги, "операция Мори" носила такой же двойственный характер, как и все предыдущие попытки обуздать мафию. В ней сочетались жестокость и лицемерие. На Сицилии репутация государства могла оказаться надолго подорванной, поэтому война фашистов с мафией должна была прекратиться. Мафия была подавлена, но отнюдь не искоренена.

Двадцать третьего июня 1929 года, после более чем трех с половиной лет пребывания на посту префекта Палермо, Чезаре Мори получил короткую телеграмму от дуче, в которой сообщалось, что работа Мори закончена. В результате изменений расстановки сил внутри партии и режима Мори лишился поддержки. В прощальной речи, с которой Мори выступил на собрании Фашистской федерации Палермо, он впервые попытался проявить скромность.

"Остается просто человек, гражданин Мори, фашист Мори, борец Мори, живой и полный сил человек Мори. Теперь он направится к тем горизонтам, которые открыты всем людям, всем людям доброй воли. У меня есть путеводная звезда. Я непрестанно за ней наблюдаю, потому что она ярко сверкает и всегда будет освещать дорогу тем, кто трудится и выполняет свой долг. Дорогу мне будет освещать свет Отечества. Что ж, друзья мои, мы еще встретимся".

В действительности Мори испытывал горечь по поводу своего ухода. Когда он вернулся в Рим, правящий режим проявил осторожность и постарался не предоставлять ему возможность в очередной раз наломать дров. Бывший "железный префект" полностью отдался написанию прославляющего собственные деяния нравоучительного отчета. В нем он рассказывал о "рукопашной борьбе" с мафией: "Человек действия создает ситуации, а не занимается их оценкой... От слов я немедленно переходил к делу". Фашистская пресса без особого энтузиазма отреагировала на этот отчет. Некоторые чернорубашечники еще помнили тот день, когда они мочились на стены префектуры Болоньи.

В 1930-е годы официально считалось, что порученная Мори задача выполнена. Фашизм разгромил мафию и навсегда покончил с этой проблемой. Преемник Мори дал указание прессе уменьшить количество сообщений о преступлениях. Впредь не должно быть ни облав, ни показательных судов. Гораздо проще было без соответствующей юридической процедуры отправлять подозрительных лиц в ссылку. Такая практика не вызывала лишнего шума. В конце концов, ведь именно так власти решали проблему мафии на протяжении большей части того периода истории страны, который предшествовал фашизму. По коридорам власти Палермо прошла целая вереница быстро сменявших друг друга бесцветных функционеров фашистского режима. Сицилия погрузилась в трясину коррупции и фракционных междоусобиц.

Смерть Мори, скончавшегося в 1942 году, фактически оказалась никем не замеченной. Спустя год фашистский режим рухнул, и вся работа префекта оказалась напрасной. Спасение мафии пришло из Соединенных Штатов. В течение тех же самых десятилетий, когда мафия боролась с социализмом, фашизмом и войной, это преступное общество стало частью американской жизни.

Глава 5. Мафия пускает корни в Америке: 1900-1941 гг. Джо Петросино

В период между 1901 и 1913 годами около 1,1 миллиона сицилийцев стали эмигрантами, что лишь немногим меньше четверти всего населения острова. Из них приблизительно 800 тысяч человек выбрали Соединенные Штаты. Некоторые из эмигрантов, несомненно, были "людьми чести", ловкими и безжалостными преступниками, стремившимися с помощью системы рэкета, которую они собирались навязать своим соотечественникам-переселенцам, и других столь же преступных методов установить контроль над торговыми путями, связывающими берега Атлантики.

В течение большей части девятнадцатого столетия пустившиеся в бега сицилийцы пытались найти пристанище в США. Торговля лимонами, которая находилась под сильным влиянием мафиози, связывала Палермо и Нью-Йорк. Так было и в 80-е, и в 90-е годы девятнадцатого века. Уже тогда американская полиция считала, что некоторые жестокие убийства, совершенные внутри итальянской общины, связаны с деятельностью мафии. Особенно широкий резонанс вызвало совершенное в 1890 году убийство начальника полиции Нового Орлеана Дэвида Хеннеси. Подозреваемые в этом убийстве сицилийцы подверглись линчеванию. Но только после 1900 года, когда началась массовая эмиграция в Америку, обмен преступными замыслами, ресурсами и людьми между Италией и США стал для мафии одной из самых важных сфер ее деятельности.

Существуют две легенды о прибытии мафии в Америку. Первая восходит ко временам массовой эмиграции сицилийцев. В 1903 году, расследуя одно нашумевшее убийство, к совершению которого была причастна мафия, газета "New York Hera" забила тревогу, заявив, что "сапог" (т. е. Италия) выливает на голову нации всех скопившихся в нем преступников. Данные статистики подтверждают, что у порога Соединенных Штатов собрались "полчища нарушающих закон, хищных и бессовестных подонков из Южной Европы". Для аборигенов Нью-Йорка появление мафии напоминало нашествие опасных паразитов, зародившихся в переполненных трюмах пароходов. Другие, воспринимая это явление столь же негативно, считали его результатом заговора международных преступников, решивших распространить свою деятельность на девственную территорию США.

Вторая легенда появилась не так давно. Она приобрела популярность в 1960-е и 1970-е годы среди потомков итальянских иммигрантов, которые к настоящему моменту совершенно растворились в американском обществе.

Они представили появление мафии в США как историю, фабула которой почти целиком укладывалась в словосочетание "криминальное нашествие". Перебравшиеся через Атлантику сицилийские крестьяне сохраняли приверженность традициям средневекового "сельского рыцарства". Столкнувшись с мрачной жестокостью капитализма больших городов и беспринципным политиканством, они приспособили к новой обстановке те духовные ценности, которые привезли сюда со своей патриархальной родины. Мафия зародилась в тот момент, когда старые сицилийские ценности, связанные с преданностью семье и законами чести, столкнулись с изнанкой "американской мечты". Вот тогда-то все и началось.

В действительности, урбанистическая Америка и сельская Сицилия не так уж сильно отличались друг от друга. Так, например, Корлеоне вовсе не был сельской деревушкой. Это был один из многих "сельскохозяйственных городов", в которых слыхом не слыхивали ни о рыночной экономике, ни о протекционистской политике, ни об организованной преступности. И хотя крестьяне Корлеоне были бедными, суеверными и забитыми людьми, они вовсе не были так невинны, как это изображает американский журналист итальянского происхождения Адольфо Росси, отправившийся брать интервью у Бернардино Верро и написавший сентиментальный портрет движения Fasci. Трудящиеся Сицилии прекрасно знали, насколько важно проявлять лояльность к правящим кругам города, от которых зависел их заработок, которые могли предоставить им работу и землю и проявить милосердие. Многие из них не питали иллюзий по поводу того, во что им обойдется участие в политической и деловой жизни. Большинство ставило себе целью скопить денег и приобрести связи в США, а затем вернуться на Сицилию. Эмигранты-сицилийцы не были похожи на еврейских беженцев, которые, оказавшись на рижском причале, навсегда распрощались со своим прошлым отплыли к другому берегу Атлантики, где их ожидало совершенно неизвестное будущее. Сицилийцы не забыли ни о той политической системе, которая существовала на Сицилии, ни об имевшейся на острове развитой индустрии насилия. Все сицилийцы были вполне приспособлены к условиям жизни в растущих городах Соединенных Штатов. Когда они пересекли океан, то, к своей радости или печали, обнаружили там второй дом. Зачастую их вхождение в американское общество происходило с помощью системы padrone. Чтобы получить работу (как правило, в строительстве), нужно было признать зависимость от какого-нибудь босса. Чтобы захватить сектор рынка рабочих мест, такой босс иногда применял метод запугивания. Эти боссы даже предоставляли ссуды самым бедным эмигрантам, чтобы они могли купить билет на пароход, а потом, с большим процентом, высчитывали эти суммы из их жалования. Действительность, с которой сталкивался эмигрант по прибытии в Северную Америку, напоминала ему Сицилию, где власть принадлежала не общественным институтам, а грубым личностям, объединившимся в хорошо организованные группировки.

Особенности политической жизни итальянских кварталов Нью-Йорка также были хорошо знакомы сицилийцам. Действуя от имени штаба демократической партии в Нью-Йорке, так называемого "Вигвама", боссы вели агитацию среди избирателей, которые проживали в соответствующих административных районах города. Для этого они использовали любые источники убеждения, которыми располагали в своих сферах влияния, в том числе и банды преступников. В Америке, как и на Сицилии, воинственности организованного пролетариата часто противостояли коррупция и жестокость.

Элизабет-стрит была сердцем сицилийской диаспоры Нью-Йорка. В 1905 году приблизительно 8200 итальянцев, подавляющее большинство которых были сицилийцами, проживали на "Элизабетта Стретта", как они называли эту улицу. По концентрации населения и размерам территории этот район был сравним со многими "сельскими городами" сицилийской глубинки. Кинематограф проделал замечательную работу, когда в начале двадцатого столетия воссоздал внешний облик таких мест, как район Элизабет-стрит с его прижатыми друг к другу многоквартирными домами, полулегальными мастерскими и улочками, вдоль которых выстроились ряды нагруженных товаром тележек мелких торговцев. (Итальянский экспорт в США неуклонно увеличивался, снабжая эмигрантов, уехавших в Америку, продуктами питания, на которых они выросли.)

Во времена "Великого сицилийского исхода" американцы с тревогой и сожалением наблюдали за расширением эмигрантских кварталов. В 1909 году один реформатор написал об Элизабет-стрит следующие строки:

"Здесь мириады человеческих существ задыхаются в коробках, похожих на выдвижные ящики бюро, с проделанными в них отверстиями, сквозь которые можно посмотреть наружу и увидеть прямо напротив себя другие коробки и ревущую "надземку". Те, кто остался дома, высовываются из окон. То минимальное количество одежды, которое можно на них увидеть, едва ли соответствует правилам приличия. Лишенные растительности ущелья из пропитанных копотью кирпичных стен, брусчатки и асфальта кишат детьми, которые пытаются дышать свежим воздухом и хоть как-то развлечься".

Память о нищете "сельских городов" Сицилии и надежды на лучшее будущее делали условия жизни недавно прибывших в Нью-Йорк эмигрантов относительно сносными.

Однако ни сделанным из добрых побуждений отчетам, подобным вышеупомянутому, ни образам, созданным современным кинематографом, так и не удалось воспроизвести динамизм экономики Малой Италии. Когда в 1878 году Адольфо Росси впервые отправился в Америку, Малберри-Бенд представлял собой ирландские трущобы. Росси описывал "пугающего вида грязные сараи этого района, в основном из дерева". Во времена великого трансатлантического исхода Росси стал уполномоченным итальянского правительства по делам эмигрантов и сообщал об успехах итальянцев, уехавших в США. В 1904 году он вернулся на Манхэттен и с удовольствием сообщил о том, что по сравнению с периодом создания Малой Италии стоимость домов и аренда недвижимости повысились, качество зданий заметно улучшилось, а итальянцы сами стали основными инвесторами на рынке собственности. Вновь прибывшие с полуострова, в особенности женщины, обнаружили стремление к получению образования. В Соединенных Штатах итальянцы делали все, чтобы получить возможность улучшить свою жизнь.

Именно в этом динамичном окружении, которое носило черты как сицилийской, так и американской действительности, мафия и пустила корни. Вопреки многочисленным утверждениям, мафия не в состоянии быстро расширить свое влияние на столь отдаленные регионы. Существуют два основных способа, посредством которых она захватывает новые области. Первый способ отличается быстротой и гибкостью. Обычно он связан с деловой инициативой в какой-нибудь необычной сфере бизнеса, например в торговле определенным видом наркотиков. Получив одобрение оставшихся на родине главарей и заручившись их поддержкой, отдельные мафиози могут действовать от имени мафии в любых районах, которые они выберут, по пути устанавливая временные фактории.

Но "люди чести" - не просто бизнесмены, они еще и администраторы теневой власти. Значительное место занимает разработанная мафией система территориального контроля, с помощью которой власть мафии распространяется за пределами Западной Сицилии. В эту систему входят рэкет, политические связи, соглашения о разделе сфер влияния между соседними группировками, усилия, направленные на то, чтобы склонить на свою сторону часть прессы, полиции и местного населения и многое другое. Однако экспорт этой "приватизированной" формы управления является весьма медленным процессом. Даже в различных районах Западной Сицилии мафия обладает различной полнотой власти. Несмотря на 140 лет своего существования, она располагает лишь отдельными аванпостами на территории материковой Италии. Однако Соединенные Штаты представляли собой настолько благодатную почву для преступной деятельности, что стали одним из тех немногих мест, где мафия смогла развернуть крупномасштабную деятельность. История двух американцев итальянского происхождения - Джо Петросино и Джузеппе Пидду Морелло раскрывает многие подробности появления мафии в Америке.

Вот текст служебного письма, датированного 19 октября 1908 года и направленного комиссару полиции Нью-Йорка: "Сэр,

В соответствии с условиями параграфа 3 правила 30 Свода положений и правил полицейского управления покорно прошу дать разрешение получить золотые часы, дарованные мне в знак благодарности итальянским правительством. С уважением, Джозеф Петросино, Нач. Итальянского отдела, Сыскное бюро".

Другой текст без указания даты представляет собой меморандум, адресованный американским консулом в Палермо комиссару полиции Нью-Йорка:

"Петросино зарегистрировался в гостинице "Отель де Франс" в Палермо под именем Гульельмо де Симони. Двенадцатого марта 1909 года он стоял в ожидании трамвая у подножия статуи Гарибальди, когда двое мужчин сделали по нему четыре выстрела. Три пули угодили в Петросино, и он мгновенно скончался. Одна попала в правую часть спины, другая прошла через оба легких, а третья вошла в левый висок. Петросино не был вооружен. В его оставленном в гостинице саквояже был обнаружен револьвер марки "Смит и Вес-сон". Рядом с местом преступления был обнаружен бельгийский револьвер крупного калибра с разряженным барабаном".

Следующий документ - служебная записка Нью-Йоркского полицейского управления, датированная 11 мая 1909 года:

"Получено от комиссара полиции: золотые часы и цепочка лейтенанта Петросино, пара золотых запонок, трость, два чемодана с личным имуществом, пачка писем и чек на сумму 12 долларов 40 центов. Принято под роспись Луисом Салино".

Четырнадцатого апреля 1903 года, в шесть часов утра, полная женщина средних лет по имени Франсес Коннорс проходила мимо мастерской "New York Mallet amp; Handle Works", расположенной в доме 743 по 11-й улице, неподалеку от пересечения с Авеню Д. Ее внимание привлекло пальто. Оно было наброшено на видавшую виды бочку из-под сахара, стоявшую возле тротуара, рядом со штабелем бревен. Подняв пальто, она увидела под ним ступню правой ноги и кисть левой руки. Заглянув внутрь бочки, она обнаружила в ней тело полностью одетого мужчины. На его зажатой между колен голове был мешок из грубой холстины, стянутый на шее веревкой. Вопли миссис Коннорс услышали двое полицейских, патрулировавших этот район. Тело мужчины было еще теплым.

В ходе проведенного позже тщательного осмотра выяснилось, что на шее жертвы имеются восемнадцать неглубоких колотых ран и порез через все горло, настолько глубокий и широкий, что голова убитого едва держалась на шее. Этот человек был прилично одет. Оба его уха были проколоты. Перед самой смертью он весьма основательно поел. В его желудке были обнаружены остатки картофеля, бобов, свеклы, салата и спагетти. Дно бочки было покрыто трехдюймовым слоем опилок вперемешку с луковичной шелухой и жеванными окурками дешевых итальянских сигар.

Загадка "тела в бочке", как ее быстро окрестили нью-йоркские газеты, привела в ужас американцев, испугавшихся нашествия несметных полчищ итальянских уголовников. Помимо леденящих душу подробностей, это преступление в столь интригующей форме подтверждало реальность существования мафии, перебравшейся в Соединенные Штаты в эпоху "Великого сицилийского исхода". Оно также стало заметной вехой на пути к славе американца итальянского происхождения, полицейского по имени Джозеф (Джузеппе) Петросино. Возможно, что именно оно привело этого человека к гибели, случившейся шестью годами позже в Палермо, на Пьяцца Марина. Убийство Петросино стало одним из самых нашумевших убийств, когда-либо совершенных мафией.

На следующий день после того как было обнаружено тело в бочке, полиция арестовала девять участников мафиозной группировки фальшивомонетчиков и вымогателей. В течение некоторого времени они находились под наблюдением тайных служб США. Существовали подозрения, что они занимались доставкой в страну фальшивых американских долларов, перевозимых в банках с оливковым маслом, которые имели двойное дно. Через сеть своих агентов они распространяли поддельные деньги по другим городам северо-восточного побережья.

Было известно, что за день до убийства жертва вечером заходила в мясную лавку в доме 16 по Стэнтон-стрит. Эта лавка являлась одним из прибежищ шайки фальшивомонетчиков. Чуть позже убитый направился в распивочный зал, к задней части которого примыкал небольшой ресторанчик. Там он изрядно задержался, а наблюдение на ночь сняли. Это питейное заведение принадлежало 34-летнему человеку из Корлеоне, которого звали Джузеппе Пидду Морелло и который, как было установлено, являлся вожаком этой шайки.

Когда Морелло арестовали в Боуэри, он оказался вооружен, а в его карманах были обнаружены сигары, идентичные тем, которые нашлись в бочке. Пол его питейного заведения был посыпан опилками вперемешку с луковичной шелухой и окурками сигар. Впрочем, Морелло не так уж трудно было схватить, поскольку на его правой руке не было ни одного пальца, кроме мизинца. Во время допроса он отказался давать показания и даже объяснить, при каких обстоятельствах лишился пальцев.

Как выяснилось, к бочке, в которой было обнаружено тело, имел отношение не только Морелло. Нанесенная с помощью трафарета надпись на ее днище - W amp;T 233 - привела детективов на лонгайлендский берег Ист-Ривер, где находился крупный завод по рафинированию сахара, а затем в бакалейную лавку "Wallace amp; Thompson" в доме 365 по Вашингтон-стрит на Манхэттене. У всех этих заведений оказался общий клиент-сицилиец - Пьетро Индзерилло, член возглавляемой Морелло группировки. Еще две бочки с таким же клеймом были обнаружены в макаронной лавке Индзерилло и в кафе в доме 226 по Элизабет-стрит.

Разрешить загадку личности жертвы помог сержант-детектив Петросино. Этот низкорослый и коренастый человек с изрытым оспинами лицом и бесформенным носом (в 1960 году Эрнст Боргнайн сыграл его в неудачном фильме "Плати или умри!") обладал огромной физической силой. Родившийся в 1860 году неподалеку от города Салерно, расположенного на юге материковой Италии, Петросино с детства познал нужду и еще мальчиком эмигрировал в США. Научившись читать и писать в бесплатных средних школах Нью-Йорка, он сделал первый шаг для того, чтобы подняться выше общественного уровня, на котором находились его родители. Он стал дворником, а потом десятником бригады "речных забияк" - людей, составлявших экипажи плоскодонных барж, которые вывозили из города мусор. В те времена за уборкой мусора в Нью-Йорке надзирала полиция. На Петросино обратил внимание один офицер полиции, благодаря которому он получил возможность стать настоящим полицейским.

Медленное восхождение Петросино по служебной лестнице полицейского управления Нью-Йорка ускорилось, когда на рубеже столетий резко увеличилось количество прибывающих в США иммигрантов и преступников из Италии. Он уже привлек к себе внимание, когда предупредил, что группа, состоящая в основном из итальянских анархистов из Патерсона, штат Нью-Джерси, планирует убийство президента Уильяма Маккинли. Однако это предостережение осталось незамеченным и шестого декабря 1901 года Маккинли был застрелен во время открытия всеамериканской выставки в Буффало.

Через несколько дней после того, как был обнаружен труп в бочке, Петросино, преодолев пятьдесят километров вверх по восточному берегу Гудзона, добрался до группы серых зданий тюрьмы Синг-Синг. Благодаря своим контактам в Малой Италии Петросино добился того, что Джузеппе Ди Примо, отбывавший трехлетний срок за подделку денег, помог установить имя обнаруженного в бочке трупа. Петросино беседовал с Ди Примо в камере, построенной за семьдесят лет до этого из каменных блоков, которые доставляли заключенные, работавшие на каменоломне. Сырая, холодная и тесная, она не превышала 2,1 метра в длину и 197 сантиметров в высоту, а ее ширина составляла всего лишь 97 сантиметров. Тюрьма Синг-Синг вполне заслуживала своей пугающей репутации.

Когда Ди Примо увидел фотографию покойника, он сразу же узнал в нем своего зятя Бенедетто Мадониа. Убитый горем и доведенный до отчаяния условиями содержания в Синг-Синге, Ди Примо признался в том, что и они с Мадониа принимали участие в той же самой операции с фальшивыми деньгами, в которой участвовал и беспалый Морелло. Мадониа был одним из агентов, пускавших в оборот фальшивые доллары. Однажды он ушел, чтобы возместить за счет Морелло кое-какую собственность Ди Примо. Именно тогда Ди Примо видел его в последний раз.

Вернувшись в город, Петросино договорился со вдовой Мадониа о том, что она согласится принять участие в опознании трупа. На жилете убитого была обнаружена цепочка от часов, но самих часов не оказалось. Вдова дала описание пропавших часов, на обратной стороне которых было выбито изображение локомотива.

В кармане у одного из арестованных членов шайки, двадцатичетырехлетнего неуклюжего верзилы с бычьей шеей Томмазо Петто по прозвищу Бык, была обнаружена расписка из ломбарда на улице Боуэри. Он получил ее в тот же самый день, когда было обнаружено тело в бочке. Когда полицейские отнесли расписку в ломбард, им выдали часы с изображением локомотива. Теперь Быка серьезно подозревали в том, что именно он совершил убийство.

Дознание по этому делу закончилось судом, состоявшимся первого мая 1903 года. Никто из членов шайки ни в чем не признался, несмотря на применявшиеся к ним интенсивные методы допроса, столь характерные для тогдашнего полицейского управления Нью-Йорка. На заседание явились лишь восемь из шестнадцати человек, вызванных повестками в суд, чтобы исполнить обязанности присяжных. Сын убитого стал первым из тех, кого вызвали, чтобы под присягой опознать найденные часы. Вот воспоминания детектива, принимавшего участие в этом деле. Они дают представление о том, что случилось дальше:

"Он взглянул на часы и хотел что-то сказать, когда в зале суда раздалось шарканье ног и какое-то шипение, исходившее со стороны смуглолицых мужчин. Один из них вскочил со своего места и приложил пальцы к губам. После этого юный Мадониа вдруг засомневался в том, что это часы его отца".

В результате такого же давления вдова Мадониа также стала страдать забывчивостью.

Ди Примо был доставлен в суд прямо из тюрьмы Синг-Синг, чтобы дать свидетельские показания. Полиция предполагала, что между ним и Быком существовала давнишняя вражда. Но Ди Примо радостно заверил всех в том, что они являются добрыми друзьями. Поразмыслив, он, вероятно, решил, что лучше спокойно отбыть свой срок в Синг-Синге. В конечном счете судебное разбирательство было прекращено.

То, что Петросино и его коллеги выяснили о шайке Морелло, вполне соответствует тому, что нам теперь известно о деятельности мафии на ее родине. Некоторые из арестованных после обнаружения трупа в бочке называли себя импортерами вина, масла и другой сельскохозяйственной продукции, производимой на острове. Торговля цитрусовыми, маслом, сыром и вином служила отменным прикрытием подлинной деятельности преступников, как во время переездов через Атлантику, так и во время пребывания в Соединенных Штатах. Помимо прочего, это давало им возможность вымогать деньги за "охрану" и создавать монополии, как они делали на Сицилии.

Как и на Сицилии, в Нью-Йорке выдача лицензий на ношение оружия явно служила связующим звеном между мафиозными группировками и властями. Арестованные в апреле 1903 года участники группировки Морелло имели совершенно законные лицензии на ношение огнестрельного оружия в пределах города. Они были подписаны заместителем комиссара полиции по рекомендации капитана местного полицейского участка. Владельцем одного из таких разрешений оказался человек, срок пребывания которого в США составлял всего лишь двадцать восемь дней. Криминальные связи, протянувшиеся через Атлантику, были настолько прочными, что любой мафиозо, отплывая из Палермо в Америку, мог испытывать полную уверенность в том, что он станет законным владельцем оружия, как только пройдет чистилище острова Эллис. В некотором замешательстве комиссар полиции вскоре после появления известных публикаций в "New York Herald" распорядился признать недействительными 322 лицензии на ношение огнестрельного оружия.

Существуют убедительные свидетельства наличия тесных связей между мафиози Америки и Сицилии. Одним из сообщников группировки Морелло был дон Вито Кашо-Ферро, которого в ходе расследования дела о "трупе в бочке" разыскивал Петросино, желавший его допросить. Позже этого человека посадил в тюрьму "железный префект" Чезаре Мори. Перед тем как было совершено вышеупомянутое убийство, дон Вито тайно покинул Сицилию, чтобы избавиться от особого надзора полиции, установленного над ним с целью выявить его предполагаемое участие в одном похищении. (Позже он заявлял, что целью его отъезда в США был бизнес, а именно импорт лимонов.) Улизнув в Новый Орлеан, он избежал ареста в ходе облавы, организованной после убийства Мадониа. В этом городе нашли прибежище около 12 000 сицилийцев, и в нем весьма активно действовала мафия. Вскоре дон Вито вернулся на Сицилию. В 1905 году участником группировки Морелло стал еще один эмигрант, Джузеппе Фонтана - мафиози, с которого недавно сняли обвинение в убийстве Эмануэле Нотарбартоло.

Состав участников шайки Морелло дает важные сведения об уровне координированности действий "людей чести" Сицилии. Морелло происходил из Корлеоне, Кашо-Ферро - из близлежащего Бисаквино. Оба этих городка находились в глубине острова, к югу от Палермо. Фонтана был из Виллабате, расположенного ближе к столице. Другие мафиози были из Партинико, дальше на западе. Другими словами, это были "люди чести" из различных мафиозных кланов Сицилии. Морелло явно удалось создать в Америке факторию для особо предприимчивых "людей чести", приехавших сюда не только со всех областей провинции Палермо, но и из других мест. Деятельность в Америке стала представлять интерес для всей сицилийской мафии. Более того, среди "людей чести" существовало настолько ясное понимание общих интересов, что полученные ими в различных уголках провинциальной Сицилии рекомендации были признаны и оценены по другую сторону Атлантики.

Сосредоточив свои силы в Нью-Йорке, группировка Морелло применяла те же самые методы территориального контроля, которые использовал любой клан на Сицилии: рэкет, "покровительство", а также контакты с полицией, необходимые для предотвращения судебных преследований. Давление на иммигрантские общины способствовало приобретению весьма солидного пакета избирательских голосов. Не понимая сути политических процессов, имевших место на их новой родине, и не проявляя к ним особого интереса, многие иммигранты были рады за небольшое вознаграждение продать свои голоса какому-нибудь покровителю.

И все же имелись существенные отличия между обстановкой, в которой мафиози осуществляли свою деятельность дома, и той, в которой они оказались в Нью-Йорке. Проблема, с которой столкнулась мафия, выработавшая систему подчинения территорий, заключалась в том, что американское общество оказалось более динамичным и многообразным. Оно имело свои собственные давние традиции в сфере совершения преступлений и коррупции. Население Элизабет-стрит, как и население других иммигрантских кварталов, находилось в постоянном движении. Люди все время приезжали и уезжали. Многие из вновь прибывших отправлялись в другие части Соединенных Штатов. Те, кому удалось повысить уровень жизни, перебирались в более спокойные районы, такие как Гарлем, Бруклин и прочие.

В Нью-Йорке мафиози приходилось становиться столь же динамичными, какими становились мирные итальянцы, которых они терзали. Прежде чем поселиться в Нью-Йорке, Морелло пришлось поездить по Соединенным Штатам. Помимо Элизабет-стрит, его шайка располагала базой в сицилийской общине Восточного Гарлема. После того как в 1905 году молодой сицилиец Никола Джентиле прошел в Филадельфии обряд посвящения в члены мафии, он несколько раз переезжал из города в город и переходил из одного мафиозного клана в другой. (Подробнее о Джентиле будет рассказано в следующей главе.) Ему приходилось иметь дело с "людьми чести" из Манхэттена и Бруклина, Питтсбурга, Кливленда, Чикаго, Милуоки, Канзас-Сити, Сан-Франциско и Канады. Согласно признаниям, которые он сделал перед Первой мировой войной, сеть преступных группировок была тесно связана с диаспорами сицилийцев, разбросанными по всей Северной Америке. Что касается других источников влияния, их воздействие было крайне незначительным.

Нью-Йорк был местом, где эта сеть рассчитывала занять лидирующее положение. В этом городе проживало наибольшее количество сицилийцев, он являлся главным пунктом назначения как для людей, так и для товаров, прибывающих с острова. Тот же самый мафиозо (сведения которого в данном отношении можно считать самыми надежными) утверждал, что вплоть до 1909 года Морелло являлся верховным руководителем всего американского филиала мафии.

Однако каким бы ни был статус Морелло, он не мог укрепить его положение в Нью-Йорке. Во времена вышеупомянутого убийства сообщники Морелло обнаружили, что по соседству с ними действуют шайки, члены которых играют по другим правилам и говорят на другом диалекте итальянского языка, а то и вообще прибыли сюда из других стран. В отличие от Сицилии, где между кланами одного и того же преступного сообщества проводились постоянные консультации, в Нью-Йорке мафиози столкнулись с уголовным эквивалентом международной дипломатии.

К тому времени, когда клан Морелло активизировался в Малой Италии, нью-йоркский рынок преступной деятельности уже многие годы был ареной жестокой конкуренции. На рубеже столетий в жилых кварталах Манхэттена орудовало множество молодежных банд самого пестрого состава, каждая из которых считала тот или иной квартал своим владением.

Это были группировки вроде "Банды с газового завода", "Сусликов", "Гудзоновских опылителей" или "Жемчужных застежек". В 1903 году банда "Пять ножей", главарем которой был Пол Келли, держала под своим контролем район между Боуэри и Бродвеем, в который входила и Малая Италия. На самом деле Пол Келли родился в Неаполе и сначала носил имя Паоло Антонио Ваккарелли. Во время непродолжительной карьеры боксера он взял себе новое, звучавшее на ирландский манер имя. Известно, что этот элегантного вида мужчина с мягким голосом держал под своей командой 1500 головорезов, большинство из которых были итальянцами. Однако в его банде насчитывалось и некоторое количество евреев, ирландцев и представителей других национальностей. Сфера интересов группировки Келли охватывала проституцию, азартные игры, рэкет, а также подкуп избирателей и политиков. И хотя сам Келли никогда не избирался на государственные должности, он оказал поддержку самому Тиму Салливану по прозвищу "Сухой доллар", который был непререкаемым лидером демократов Нижнего Ист-Сайда. Похоже, лишь те политики, которые родились в Америке, и в особенности такие как Салливан, в жилах которого текла ирландская кровь, могли рассчитывать на политическую поддержку беднейших слоев различных этнических групп.

Если, как писали газеты того времени, мафия хотела завоевать Нью-Йорк, ей надо было приехать туда на полстолетия раньше. Используя в качестве своей базы общины сицилийских иммигрантов, мафия получала ресурсы и специалистов, с помощью которых смогла найти свое место в нью-йоркском преступном мире и устоять в острой конкурентной борьбе. Но установить здесь свое господство оказалось для нее невозможным.

Помимо прочего, сицилийская мафия в Америке столкнулась с проблемой защиты собственной "торговой марки". Именно в Америке слово "мафия" превратилось в самое известное название организованной преступности. Благодаря таким нашумевшим преступлениям, как дело о трупе, обнаруженном в бочке, слово "мафия" получило широкое распространение. В ходе процесса "фирменным знаком" мафии стали пользоваться не только местные сицилийские фирмы, которые первоначально осуществляли свою торговую деятельность именно под этим именем. С этим словом произошла метаморфоза, до некоторой степени сходная с той, которой подверглось слово Hoover, которое в сегодняшней повседневной речи применяется в отношении любого старого пылесоса, а не только агрегата производства фирмы "Гувер". Американская пресса называла "мафией" любые формы итальянской организованной преступности, а затем и вообще любую преступную деятельность. (В известном смысле это стало заметным достижением сицилийцев, которые слишком поздно появились на уже сложившемся рынке американского преступного мира.)

Так называемая Мапо hera ("Черная рука") предлагает еще более наглядные свидетельства того обесценивания, которому подверглось название "мафия" в Соединенных Штатах. Дело о вышеупомянутом убийстве привлекло внимание прессы к участившимся случаям вымогательств, которым подвергались зажиточные американцы итальянского происхождения. Заголовки в "New York Herald" гласили: "Длинная рука мафии заставляет нью-йоркских итальянцев хранить молчание", "Десятки подвергшихся шантажу нью-йоркских бизнесменов выплачивают деньги мафии". Третьего августа 1903 года, спустя всего несколько месяцев после того как был обнаружен труп Мадониа, преуспевающий строительный подрядчик из Бруклина Никола Капьелло получил записку на итальянском, помеченную черепом с перекрещенными костями. Вот ее содержание:

"Если завтра после полудня вы не встретитесь с нами в Бруклине, на углу Семьдесят второй улицы и Тринадцатой авеню, то ваш дом будет взорван, а вы и ваша семья будете убиты. Такая же участь ждет вас и в том случае, если вы сообщите об этом полиции. Черная рука".

В Южной Италии подобные ультиматумы назывались lettre di scrocco, то есть "письмами попрошаек", поскольку их авторы часто отрицали как собственную бедность, так и то обстоятельство, что их письма являются угрозами. Этот метод применялся в преступном мире еще до появления в нем мафии. Таким образом, история мистера Капьелло вполне соответствовала разработанным еще в Старом Свете классическим образцам. Когда бизнесмен отказался сотрудничать с преступниками, он получил несколько новых посланий. Требуемая сумма возросла до 10 тысяч долларов. Затем ему нанесли визит три старых друга и один незнакомый человек. За тысячу долларов они предложили Капьелло выступить посредниками между ним и вымогателями. Капьелло решил принять это предложение, но через несколько дней после того, как он передал деньги, те же самые люди вернулись и попросили увеличить сумму. Опасаясь, что так можно лишиться всех своих средств, Капьелло пошел в полицию. Его "друзья" были арестованы и признаны виновными.

Имени Маnо nеrа была уготована более счастливая судьба, нежели та, что выпала на долю действовавшей под ним банды. Постепенно все большее и большее количество шантажистов стало подписывать свои письма словосочетанием "Черная рука". Эта идея возникла у преступников явно не без помощи вездесущей прессы. Из Нью-Йорка это имя распространилось в Чикаго, Сан-Франциско и Новом Орлеане, на некоторое время оно стало даже чаще, чем "мафия", употребляться для обозначения итальянской организованной преступности.

Это название сделалось модным в криминальном мире. Помимо профессиональных гангстеров, письма с пометкой "Черная рука" стали отправлять соседи-завистники, соперники по коммерческой деятельности, оказавшиеся в тяжелом положении рабочие и просто шутники. На Сицилии было немыслимо такого рода обесценивание криминальной "марки", используемой "обществом чести". Имевшие своих соглядатаев на каждой улице, мафиозные группировки жестко защищали монопольное право на запугивание.

Несмотря на то что по делу о трупе, обнаруженном в бочке, так и не было вынесено обвинительных приговоров, Джозеф Петросино стал для нью-йоркцев кем-то вроде героя, этаким отважным шерифом с Дикого Запада. История его жизни стала символом спасительной веры в широкие возможности американского общества, ведь из нищего даго он превратился в уважаемого всеми детектива. Кто лучше него уследил бы за сдаваемыми в аренду мрачными многоквартирными домами и полулегальными мастерскими, в которых скрывались смуглолицые иммигранты, недавно прибывшие из Италии?

Петросино нес ответственность за высылку из страны сотен итальянских преступников, которых возвратили на Апеннинский полуостров, и за то, что многие другие оказались за решеткой. Его восхождение по служебной лестнице нью-йоркского управления полиции продолжалось. В январе 1905 года он был назначен главой нового Итальянского отдела этого управления. Вскоре он стал первым американцем итальянского происхождения, которому было присвоено звание лейтенанта. В 1907 году он женился на Аделине Салино. Венчание состоялось в самом центре Малой Италии, в старой церкви Святого Патрика на Мотт-стрит.

В следующем году Петросино поручили обеспечить порядок во время приезда в Нью-Йорк Раффаэле Палиццоло. Этот человек, которому простили убийство Эмануэле Нотарбартоло, приехал поблагодарить тех людей, которые, согласно общему мнению, потратили 20 тысяч долларов, чтобы замять его судебное дело. В интервью репортеру "New York Herald" дон Раффаэле заявил, что главная цель его визита состоит в том, чтобы "внушить своим сицилийским соотечественникам принципы законопослушного гражданина". Он рассмеялся, когда его спросили, нет ли у него каких-либо общих дел с мафией.

К этому времени репутация Петросино получила широкую известность. Прибывающие из Южной Италии преступники часто просили проводить их в управление полиции и свести с теми, кто покажет им "легавого", о котором они так много слышали. Осенью 1908 года итальянское правительство наградило несгибаемого лейтенанта золотыми часами за участие в аресте одного из высокопоставленных неаполитанских гангстеров.

Несмотря на эту награду, и Петросино, и его начальников приводила в уныние неспособность итальянских властей остановить выезд в Америку преступников и анархистов. В феврале 1909 года Петросино занял пост начальника нового подразделения секретной службы управления полиции. Его первым заданием стала поездка в Италию, где он рассчитывал создать независимую сеть информаторов и получать сведения о гангстерах, преступная деятельность которых начиналась на Сицилии. Поскольку мафиози постоянно удавалось избегать наказания, Петросино надеялся, используя сведения, собранные на острове, выслать из США как можно больше нелегальных иммигрантов.

Двадцать первого февраля 1909 года Петросино прибыл в северо-итальянский порт Генуя. Отправившись на юг, он сделал промежуточную остановку в Риме, чтобы встретиться с официальными лицами и навестить своего брата, жившего неподалеку от Салерно. Двадцать восьмого февраля неутомимый преследователь "Черной руки" высадился в Палермо, чтобы бросить вызов мафии на ее родине.

Девятого апреля его тело было доставлено в Нью-Йорк на борту судна "Славония", принадлежавшего компании "Кью-нард". К этому времени с момента его убийства прошел почти месяц. Причина заключалась в том, что корабль задержался из-за плохой погоды. Останки Петросино были торжественно перенесены в его квартиру в доме 233 по Лафайет-стрит. Пять взводов конной полиции и почетный караул сопровождали катафалк с венками от властей Сицилии и Нью-Йорка. Гроб до захоронения полагалось держать открытым, но, поскольку с бальзамированием ничего не получилось, присутствующие на похоронах могли увидеть только лежавшую на закрытой крышке фотографию Петросино. Согласно подсчетам "New York Herald", 20 тысяч человек пришли отдать дань уважения покойному. Это же издание развеяло появившиеся было подозрения в том, что бальзамирование намеренно было проделано недобросовестно и что таким образом сицилийская мафия якобы нанесла последнее оскорбление своей жертве. Двенадцатого апреля по улицам Нью-Йорка прошла еще одна торжественная процессия, которая доставила останки Петросино на Мотт-стрит, в церковь Св. Патрика, где состоялась заупокойная служба.

Петросино погиб, потому что серьезно недооценил силу и безжалостность сицилийской мафии. Благоразумие горожанина, которым он обладал, вполне соответствовало требованиям нью-йоркской жизни, но, оказавшись в давно покинутой стране, он стал относиться к ней по эмигрантски снисходительно. Когда во время расследования дела об убийстве Мадониа его спрашивали о мафии, предложенные им ответы явно отдавали предубеждениями и популярными в народе байками.

"Практически каждый, кто приезжает сюда из Сицилии, страдает этой болезнью духа. Она является наследственной и неискоренимой. Мафия - слабо организованная шайка, но ее дух противления всем формам законности и всем формам власти подсознательно разделяют все, кто с ней так или иначе связан. На Сицилии женщины и дети будут трудиться в поте лица на полях, а мужчина с ружьем на плече будет с важным видом прохаживаться мимо".

Нью-йоркская пресса заранее объявила о том, что Петросино отправился в Италию с "тайным" заданием. Приехав в Палермо, он отказался от предложенной ему вооруженной охраны. Петросино считал, что единственной необходимой защитой являются доллары, которые он раздавал в качестве взяток. Он использовал методы, хорошо зарекомендовавшие себя в Америке, самонадеянно пытаясь прямо на улице установить личные контакты с преступниками и мафиози. Так, разумеется, поступали и сицилийские полицейские, но им и в голову не приходило действовать в одиночку. После гибели Петросино выяснилось, что он был безоружен, так как оставил револьвер в своем гостиничном номере.

Полиция Палермо предполагала, что существует связь между гибелью Петросино и бандой, которая убила Мадониа. Одновременно с Петросино на Сицилию отправились два гангстера из этой банды. Они поддерживали связь с Морелло, отсылая ему шифрованные телеграммы. Существовало предположение, что Морелло и Джузеппе Фонтана попросили Вито Кашо-Ферро организовать это убийство. Во время ареста Кашо-Ферро у него обнаружили фото Петросино. И все же у него имелось алиби: один из политиков, сотрудничавших с доном Вито, заявил, что этот мафиозо гостил у него в тот момент, когда убийцы застрелили Петросино. К негодованию американской прессы, дело так и не дошло до суда.

Много лет спустя, уже после того как фашистский режим наконец поставил крест на карьере Кашо-Ферро, приговорив его к пожизненному заключению, у него взяли интервью прямо в тюрьме. Он заявил, что за всю свою жизнь убил только одного человека "и сделал это бескорыстно". Эту загадочную фразу тотчас увязали с самым нашумевшим из всех убийств, в ходе расследования которых всплывало имя дона Вито, с убийством Джо Петросино. Возможно, смысл сказанного заключался в том, что он совершил убийство, чтобы оказать услугу своим американским коллегам. Впрочем, это "признание" вовсе не означает, что именно дон Вито совершил это преступление. Быть может, он всего лишь захотел погреться в лучах славы другого мафиозо, исполнившего приговор. Как и дело о трупе, обнаруженном в бочке, дело об убийстве Петросино до сих пор считается нераскрытым. Подобно большинству сицилийских иммигрантов, которые проживали в США, члены шайки Морелло, вероятно, не собирались до конца дней своих оставаться в Америке. Однако как и множество других подобных им иммигрантов, наиболее заметные члены этой банды навсегда остались в Соединенных Штатах. Впрочем, для некоторых из них жизнь в этой стране продлилась не слишком долго. Индзерилло открыл еще одну макаронную лавку, но вскоре его застрелили. Ди Примо, ставший образцовым заключенным тюрьмы Синг-Синг, был досрочно освобожден. Петто по прозвищу Бык переехал в Браунтаун, штат Пенсильвания. Ночью 25 октября 1905 года он был убит на собственном заднем дворе пятью выстрелами из дробовика. В свое время Петросино подозревал Ди Примо в том, что тот на родине был убийцей. Вскоре после гибели Петросино куда-то исчез Джузеппе Фонтана.

Другие члены банды в течение десятилетий принимали участие в преступной жизни Нью-Йорка. В тот год, когда был убит Петросино, Морелло предъявили обвинение в том, что он занимался в Восточном Гарлеме подделкой денег. Он получил двадцать пять лет заключения в федеральной каторжной тюрьме Атланты. После этого он перестал играть роль главы преступной организации.

В 1916 году другие члены группировки Морелло вступили в схватку с бруклинскими неаполитанцами. Выйдя из кофейни на Нэйви-стрит в Бруклине, брат Морелло попал в засаду и был застрелен. Неаполитанцам не удалась попытка завладеть монополией Морелло на торговлю артишоками, главный компонент итальянской кухни. Торговлю этим специфическим товаром держал под контролем единокровный брат Морелло Чиро Терранова, который вплоть до 1930-х годов оставался "королем артишоков". Банда Морелло вышла победительницей из схватки с неаполитанцами, когда главарей последних арестовала полиция. К большому удивлению этих главарей, их отправили за решетку по обвинению в убийстве.

Вскоре после этих событий Морелло вышел на свободу. В 1919 его видели на Сицилии, где он пытался заручиться поддержкой "людей чести", поскольку его преемник на посту верховного босса вынес ему смертный приговор. Судя по всему, эти дипломатические переговоры увенчались успехом, поскольку он уцелел и спустя три года вступил в схватку с тем самым человеком, который приговорил его к смерти. Однако к этому времени вся система американской организованной преступности коренным образом изменилась.

Америка Кола Джентиле

Важнейшим поворотным моментом в истории американской организованной преступности оказалось не исполнение какого-либо приговора, вынесенного мафией, не встреча авторитетных гангстеров и не прибытие из Сицилии какого-нибудь супербосса, а введение "сухого закона". В январе 1919 года, после подъема цен на спиртное, вызванного разгоревшейся во время войны шумной и совершенно нелепой травлей пивоваров немецкого происхождения, была принята восемнадцатая поправка к Конституции США, которая запрещала "производство, продажу и транспортировку опьяняющих напитков". Принятый в том же году закон Волстеда обеспечил вступление в силу Восемнадцатой поправки. В результате самое доходное в стране производство тотчас перешло в руки преступников. Торговля сырьевыми материалами, необходимыми для производства спиртного, собственно производство, упаковка и доставка товара потребителю через магазины и бары, занимавшиеся незаконной торговлей горячительными напитками, - все это приносило гангстерам колоссальные, необлагаемые налогами прибыли. Подсчитано, что в период с момента введения "сухого закона" и до его отмены в 1933 году в теневую экономику ушло два миллиарда долларов.

Поскольку многие рядовые американцы любили выпить и не понимали, почему им не разрешают этого делать, гангстеры стали лучшими друзьями потребителей спиртного. Высокий уровень смертности среди бутлегеров делал их еще более привлекательными в глазах рядовых американцев. "Они занимаются тем, что убивают друг друга", - считали многие. Торговля спиртным приносила огромные доходы, а благодушное отношение американцев к его незаконному производству способствовало усилению коррупции. Полицейские, политики и представители судебных властей получали свою долю с этого сверхприбыльного бизнеса.

Введение "сухого закона" привело к тому, что теперь каждый готов был преступить закон. В сравнении с этим криминальным беспределом симпатии, которые на рубеже столетий американцы питали к мафии и "Черной руке", казались детскими забавами. Бутлегерство нельзя рассматривать как результат нашествия "итальяшек". Первая мировая война остановила процесс массового перемещения людей из Европы в Америку. Когда наступил мир, серия новых законов лишила иммигрантов лазейки, которую американцы любили называть "золотой дверью". Во всяком случае, такой возможности лишились те из них, у кого не было тайных связей с мафией. У большинства людей классическая эпоха гангстерских войн, в период между двумя мировыми войнами, скорее ассоциируется с многонациональными группировками "бандитов" и "хулиганов", нежели с итальянскими мафиози и "людьми чести".

Лишь в 1950-е годы американское общественное мнение вновь стало называть "мафией" любые формы организованной преступности. Опубликованная в 1969 году книга Марио Пьюзо "Крестный отец" лишь укрепила публику в ошибочном мнении, что американские преступные синдикаты состоят из одних сицилийцев. Факты, которые нам известны об эпохе "сухого закона", явно опровергают это мнение: среди бутлегеров, действовавших на территории города Нью-Йорка, пятьдесят процентов составляли евреи и только около двадцати пяти процентов были итальянцами.

Однако к моменту введения "сухого закона" внутри итальянских кварталов городов, разбросанных по всей Америке, уже давно существовала сеть группировок именно сицилийской мафии. Лучшим свидетелем деятельности этих группировок в 20-е и 30-е годы является Никола Джентиле, человек, родившийся на Сицилии и в 1905 году вступивший в мафию в городе Филадельфия. В зависимости от того, на какой стороне Атлантики он находился, его называли либо "Ник", либо "Кола". В 1963 году Джентиле, которому было уже около восьмидесяти и который, отойдя от дел, доживал свои дни в Риме, отважился на беспрецедентный шаг: он решил написать автобиографию. Джентиле передал ее одному журналисту, надиктовав ему часть материалов, а тот в ходе целой серии бесед помог заполнить некоторые пробелы. Джентиле стал первым представителем сицилийской мафии, который таким способом поведал о своей жизни.

Причины, заставившие его принять такое решение, до сих пор остаются тайной. Как это всегда бывает в Италии, здесь, вероятно, не обошлось без политики. Хотя столь же вероятно, что главную роль сыграли простейшие мотивы, раскрытые самим Джентиле. Он называет себя озлобленным стариком. Он дал возможность своим детям сделать профессиональную карьеру, но они стыдились того, что в основе их процветания лежит преступная деятельность отца, и сторонились человека, заплатившего за их образование и за дома.

Рассказ Кола Джентиле является сомнительной попыткой оправдать свою жизнь как в собственных глазах, так и в глазах других. Он старается представить себя, хотя и не всегда успешно, подлинным "человеком чести", совершенно искренне полагая, что всегда был тем, кто пытался установить мир и справедливость внутри преступной организации. Существуют некоторые свидетельства того, что он неоднократно пытался выставить себя в этом радужном свете. Так, например, один человек утверждает, что в 1949 году он целый день беседовал с Джентиле и с умилением вспоминает о снисходительном отношении, которое тот к нему проявлял, шутливо называя его duttureddu ("маленький профессор"). Этот человек, в то время еще молодой студент, говорит, что ветеран "общества людей чести" с помощью гипотетической ситуации объяснил свое понимание того, что значит быть мафиози.

"Представь себе, маленький профессор, что я пришел сюда безоружный, а ты вытащил пистолет, прицелился в меня и говоришь: "Кола Джентиле, вставай на колени". Что тогда мне делать? Я встану на колени. Но то, что ты заставил Кола Джентиле это сделать, вовсе не означает, что ты мафиози. Это означает, что ты кретин с пистолетом в руке.

Теперь допустим, что я, Никола Джентиле, войду безоружным, и ты тоже будешь безоружен, и я скажу тебе: "Послушай, маленький профессор, я оказался в сложном положении. Мне придется попросить тебя встать на колени". Ты спросишь меня: "Зачем?" И я скажу: "Давай я тебе объясню, маленький профессор". И мне удастся убедить тебя в том, что тебе надо встать на колени. В тот момент, когда ты это сделаешь, я стану мафиози.

Если ты откажешься, тогда мне придется в тебя стрелять. Но это не означает, что я победил, это означает, что я проиграл, маленький профессор".

Из этой истории видно, что даже в гипотетической ситуации Джентиле не смог обойтись без пистолета в руке.

"Маленьким профессором" он называл Андреа Камиллери, ставшего теперь литературной знаменитостью Италии. Его криминальная проза написана в мягком, ироническом стиле и насыщена сицилийской речью. Книги Камиллери занимают ведущие места в списках бестселлеров. Мы не можем утверждать, что воспоминания Камиллери об этой встрече являются абсолютно достоверными, но они наглядно демонстрируют, что, несмотря на все свои попытки казаться благородным, Кола Джентиле не скрывал, что его ремесло тесно связано с насилием. В своей автобиографии он признает, что "нельзя стать главарем мафии, не будучи безжалостным".

В то самое время, когда Ник Джентиле, сидя в Риме, спокойно излагал детали своей биографии, такой же прецедент случился и в США. Американский мафиозо Джо Валачи, опасаясь того, что будет убит в тюрьме своими бывшими сообщниками, заговорил с федеральными агентами. Именно Валачи первым поведал миру о том, что американские мафиози предпочитают называть свою организацию Коза Ностра. Имя Валачи получило широкую известность в 1963 году, когда он дал показания подкомитету Конгресса по организованной преступности. Роберт Кеннеди, назначенный своим братом-президентом на пост министра юстиции и генерального прокурора, назвал показания Валачи "величайшим информационным прорывом в сферу деятельности существующей в Соединенных Штатах организованной преступности и бандитизма". Записки Валачи продавались огромными тиражами.

Но, как с самого начала заметили скептически настроенные аналитики, Валачи не входил в состав высшего руководства американской мафии. Он был лишь рядовым членом и не принимал участия в дискуссиях, проводившихся на высшем уровне. В отличие от него Кола Джентиле, этот печальный и одинокий главарь мафии, доживающий свой век в пригороде Рима, входил в элиту криминального сообщества. Он работал рука об руку со всеми самыми знаменитыми боссами 1920-х и 1930-х годов, такими как Джо Массериа по прозвищу Босс Аль Капоне, Счастливчик Лучано, Винченцо Маньяно, Альберт Анастасиа и Вито Дженовезе. Удивляет то, что откровения Джентиле до сих пор не переведены на другие языки и за пределами полуострова о них известно лишь немногим.

Жизнь Джентиле проходила на фоне тех "внутренних перемен", которые испытывали простые сицилийские эмигранты, становясь американцами. Но, как это ни странно, они в то же самое время становились и итальянцами. Общеизвестным фактом является то, что итальянцы не отличаются развитым чувством национальной общности. Оказавшись на острове Эллис, толпы эмигрантов из Палермо, Неаполя и Пармы общались между собой на малопонятных диалектах. Для многих из них "Италия" была абстрактным понятием. Однако, сталкиваясь с эмигрантами из других стран, они впервые начинали сознавать себя итальянцами. Чтобы выразить свою принадлежность к итальянской нации, они следовали старым обычаям своей прежней родины и быстро привыкали к новым, таким как празднование Дня Колумба.

Американские преступники итальянского происхождения испытывали точно такие же "внутренние перемены", но процесс их ассимиляции сопровождался большей жестокостью и кровопролитием. К 1920 году только в одном Нью-Йорке насчитывалось около миллиона этнических итальянцев. Нет необходимости говорить, что лишь малую их часть составляли преступники. Но растущее благосостояние итальянской общины предоставляло множество возможностей заняться незаконным бизнесом. Это обстоятельство позволило вступить в тесное взаимодействие гангстерам, прибывшим в Америку из различных районов Италии. Уличные лотереи пользовались такой же популярностью в итальянских кварталах американских городов, какой они пользовались в Италии. Южно-итальянская кухня также становилась средством незаконного обогащения. Воспользовавшись угрозой насилия, можно было получить прибыль с доставки поступающих из Европы продуктовых товаров, таких как, например, оливковое масло. Впоследствии эту схему все чаще и чаще применяли в отношении товаров, доставляемых с западного побережья США, - достаточно вспомнить артишоки Чиро Террановы.

Кроме того, итальянцы стали наиболее многочисленной этнической группой, работавшей в нью-йоркском порту. В 1880 году ирландцы составляли 95% нью-йоркских докеров. К 1919 году 75% докеров были итальянцами. В особенности много их было в Ист-Сайде и Бруклине. Расположенный по соседству с Бруклином район Ред-Хук был сплошь итальянским. В период между двумя мировыми войнами и впоследствии здесь находилась штаб-квартира одного из преступных синдикатов. Действовавшая в порту система была всеобъемлющей, жестокой и высокорентабельной. Желая утвердить монополию своего профсоюза на подбор кадров, официальные представители Международной ассоциации портовых рабочих (МАПР) применяли в отношении докеров методы запугивания. Чтобы получить монополию на проведение всех портовых работ, они подкупали руководителей судоходных и стивидорских компаний. Политическое прикрытие осуществлялось с помощью основанного в конце 1920-х годов Городского демократического клуба, который мало чем отличался от сборища гангстеров. Контрабанда, грабеж и вымогательство были обычным делом в этом районе города. Многие руководители МАПР принадлежали к маленькой группе связанных кровными узами семейств. За ними стояла крайне жестокая система, возглавляемая такими людьми, как Альберт Анастасиа и Винсент Маньяно.

Кола Джентиле родился неподалеку от Агриженто. Ему было всего лишь восемнадцать лет, когда в 1903 году он прибыл в Америку. Жестокий юноша с гипертрофированным чувством собственного достоинства имел все задатки будущего мафиозо. Переехав в Канзас-Сити, Джентиле стал коммивояжером, торгующим тканями. В основе его работы лежало мошенничество: рулоны ткани, которую он продавал как полотно, не имели с полотном ничего общего, если не считать маленького отреза, который демонстрировался доверчивому покупателю как образец.

Благодаря своей работе Джентиле наладил связи во многих американских городах и приобрел репутацию смышленого малого, который может постоять за себя и за своих друзей. В возрасте двадцати одного года он прибыл в Филадельфию, где прошел обряд посвящения в члены мафии. Спустя три года Джентиле вернулся в свою родную деревню на Сицилии, уже в качестве мужчины с деньгами и положением. Там он женился, и у него родился ребенок, а затем он снова отправился в Америку, чтобы продолжить карьеру в "обществе людей чести". Его жена и ребенок остались на острове.

В 1915 году он переехал в Питтсбург, где набрал группу picciotti - молодых головорезов, преданных лишь ему одному и независимых от главаря местной мафии. Этой группе суждено было стать инструментом его дальнейшего восхождения. Джентиле обнаружил, что "общество чести" Железного города (Питтсбурга) подчиняется крупной банде итальянцев из Калабрии и Неаполя, могущество которой обеспечивала прибыль от оптовой торговли фруктами и овощами. Даже глава питтсбургской мафии собирал поборы с местной общины сицилийцев в пользу этих каморристи, как их дерзко называл Джентиле. (Он подразумевал неаполитанскую каммору- преступное братство, не столь организованное, как мафия.)

Джентиле быстро приобрел репутацию в Питтсбурге. Он и один из его подопечных вызвали сенсацию, когда умертвили человека в переполненном баре в самом центре города. Воодушевленный успехом этой операции, Джентиле решил извлечь пользу из того обстоятельства, что главарь сицилийской мафии подчиняется каморристи. Его головорезы получили новое задание: серия стремительных и эффективных убийств должна была незамедлительно заставить людей из материковой части Италии сесть за стол переговоров. Лидеры обеих сторон встретились под председательством Джентиле. Он унизил каморристи, открыто пригрозив им полномасштабной войной, если они впредь обидят хоть одного сицилийца. Они смиренно уступили руководящую роль сицилийцам. "В тот вечер с каморрой Питтсбурга и прилегающих городов было покончено", - заключил Джентиле. Вскоре после этих событий он застрелил главаря питтсбургской мафии и в роскошном гробу отправил его тело на Сицилию. Таким образом Кола Джентиле сделал себя главарем итальянских преступников этого города. В ходе этого процесса он внес свой первый вклад в дело американизации мафии и возвращения ей статуса итальянской преступной организации.

Одной из замечательных особенностей карьеры Ника Джентиле является его мобильность. Он множество раз переходил из одной группировки в другую: сначала он действовал в Филадельфии и Питтсбурге, потом в Сан-Франциско, Бруклине, Канзас-Сити и снова в Бруклине. Джентиле называет эти группировки словом borgate, итальянским названием окружавших Палермо пригородных селений, ставших колыбелью "общества чести".

Каждый раз, когда Джентиле менял borgata, ему требовалась рекомендация босса, возглавлявшего мафиозную группировку его родной провинции Агриженто. Письма или телеграммы напоминали характеристики, подобные тем, которые рассматриваются при приеме на обычную работу. Необходимость такого рода подтверждений свидетельствует о том, что мнение мафии, оставшейся на далекой родине, имело достаточно большое значение для ее молодого, но уже преуспевающего филиала. Итальянские следственные судьи располагают убедительными свидетельствами того, что эта система рекомендаций действовала, по крайней мере, до начала 80-х годов XX столетия.

В своей биографии Джентиле рисует убедительную картину того, как в годы перед введением "сухого закона" "люди чести", находившиеся в разных уголках США, координировали свои действия. Смертные приговоры, вынесенные главарям-отступникам в одних borgata, передавались другим. Самые важные решения принимал "совет" высшей элиты, в который входили лишь верховные боссы. Имевшая более широкий состав "генеральная ассамблея" выбирала руководителей кланов и обсуждала предложения об убийстве того или иного мафиозо. На подобных собраниях могло присутствовать до ста пятидесяти человек. Со всех уголков Соединенных Штатов приезжали боссы со свитой. Джентиле избегает называть такие собрания судами и язвительно отзывается о "судебных процедурах", которые имели место на генеральных ассамблеях: "Собрание почти целиком состояло из неграмотных людей. Красноречие было тем искусством, которое производило наибольшее впечатление. Чем лучше человек умел говорить, тем больше к нему прислушивались и тем больше он имел шансов направить толпу неотесанных мужланов туда, куда ему нужно".

Нью-Йорк занимал главенствующую позицию в системе borgate. А руководитель мафии Готэма почти всегда становился верховным боссом. Его помощники зачастую могли уладить любое дело еще до начала крупных собраний, которые они использовали лишь для того, чтобы сообщить о своих намерениях.

Между строками автобиографии Джентиле проскальзывает напряжение, которое вносила в его жизнь работа. Периодически возникавшие проблемы со здоровьем и нервное истощение заставили его вернуться на родину, чтобы пополнить запасы жизненных сил. Нельзя сказать, что все эти путешествия были спокойными. В 1919 году ему пришлось скрываться от закона, после того как был застрелен человек из противоборствующей политической фракции. В эти месяцы к нему приехали гости из Америки. Это был Морелло с остатками банды, членов которой лейтенант Джо Петросино считал ответственными за убийство Мадониа, совершенное в 1903 году. Они были приговорены к смерти новым боссом нью-йоркской мафии и отчаянно нуждались в заступничестве Джентиле, который приложил немало усилий и проявил недюжинную храбрость, чтобы укрепить свою репутацию странствующего посредника, человека, способного уладить опасные разногласия. Именно эта дипломатическая деятельность была одной из главных причин его странствий по Соединенным Штатам. В данном случае дело закончилось тем, что большинство членов банды удалось спасти, но только потому, что сам нью-йоркский босс был убит и его место занял толстый коротышка по имени Джо Массериа, которого просто называли "Джо Босс".

Задержавшийся на Сицилии Джентиле не мог извлечь прибыль из тех запасов виски, которые он сделал накануне введения "сухого закона". Но вскоре он все же сумел добыть из огромных потоков наличных денег свою долю и таким образом получил причитавшуюся прибыль с торговли спиртными напитками. В Канзас-Сити он возглавил фирму, занимавшуюся оптовыми поставками товаров для парикмахерских. Но этот бизнес был лишь фасадом, благодаря которому он получал доступ к большим количествам неразбавленного спирта. Формальным предлогом являлось то обстоятельство, что этот спирт использовался в лосьонах после бритья. Также Джентиле стал заниматься торговлей кукурузным сахаром, необходимым для работы запрещенных законом дистилляторов.

"Сухой закон" приводил к бутлегерству, а бутлегерство поднимало на гребень волны самых крепких и самых ярких представителей многонациональных молодежных банд. Рассматривая эпоху "сухого закона" с еще большего расстояния, нежели то, с которого ее рассматривал писавший автобиографию Ник Джентиле, следует сказать, что нарушение этого закона не было прерогативой одних только американцев итальянского происхождения. И все же, за исключением немногих ветеранов, самыми знаменитыми бутлегерами и гангстерами 1920-х и начала 1930-х годов были молодые американцы итальянского происхождения, которые либо родились, либо выросли в Соединенных Штатах. По времени их стремительный взлет совпал с процессами итальянизации и американизации мафии.

Сальваторе Лучаниа был родом из городка Леркара Фридди. Он покинул Сицилию в 1905 году, когда ему было всего девять лет. Когда он вырос, то едва мог произнести на родном диалекте несколько слов. В восемнадцать лет Лучаниа впервые обвинили в серьезном проступке - незаконном хранений наркотиков. Он был и потребителем, и торговцем. "Сухой закон" сделал его одним из самых знаменитых американских гангстеров, который больше известен как Чарльз Лучано, или Счастливчик Лучано. И прозвище, и производившие впечатление большие шрамы на шее он получил, когда еще в начале своей карьеры соперники исполосовали его ножами и бросили умирать. С самого начала Лучано легко сходился с преступниками из других группировок и тесно сотрудничал с такими людьми, как, например, Мэйер Лански по прозвищу Малыш.

Другим примером может служить один из сообщников Лучано, Франческо Кастилья, более известный как Фрэнк Костелло. Он родился в 1891 году, неподалеку от Козенцы, на самом "носке" итальянского "сапога". Сицилийская мафия никогда не вербовала выходцев из этого региона. Семья Костелло, взяв с собой четырехлетнего Франческо, эмигрировала в Америку и поселилась в Восточном Гарлеме. Его первое столкновение с законом произошло в 1908 году. Он совершил разбойное нападение. Но обвинительный приговор не был вынесен, поскольку это было его первое правонарушение. В 1914 его приговорили к году тюрьмы за незаконное хранение оружия. Выйдя на свободу, он женился, но не на итальянке, а затем стал заниматься преступной деятельностью, в основе которой лежали тесные связи с политиками. Вместе со своим деловым партнером Генри Горовицем он открыл компанию "Горовиц Новелти", занимавшуюся изготовлением детских кукол, бритвенных лезвий и принадлежностей для азартных игр. Он стал королем нью-йоркских игорных автоматов.

Но самым знаменитым гангстером из всех был, разумеется, Аль Капоне, который также имеет непосредственное отношение к мафии. Родившийся в Вильямсбурге, в семье неаполитанских иммигрантов, он, как и Лучано, был членом банды "Пяти ножей", а потом переехал в Чикаго, где начинал рядовым бандитом, и в середине 1920-х годов совершил восхождение к вершинам преступного мира этого города. Его чикагский синдикат состоял из итальянцев, но были в нем и такие люди, как Мюррей Хамфриз по прозвищу Верблюд и Сэм Хант по прозвищу Сумка для гольфа. Возможно, американскому преступному миру недостает того мрачного очарования, которым обладает его сицилийский вариант, зато в нем появляются на свет весьма странные прозвища. Развратный образ жизни Капоне и его страсть к саморекламе привели к тому, что мафия на Сицилии предала его анафеме.

Как бизнесмен, Капоне скорее любил работать в коллективе, нежели исполнять роль "директора-распорядителя", планирующего преступление, каким его изображают во многих художественных фильмах. При распределении прибыли от продажи спиртного он в отношении таких людей, как торговец грузовиками Луис Липшульц, действовал по методу "пятьдесят на пятьдесят". Точно так же он поступал с Фрэнки Поупом, который был управляющим игорного притона "Хоторн Смоук Шоп", и с Луисом Консентино, в подчинении которого находился расположенный в Стикни двухэтажный бордель "Гарлем Инн".

Возможно, наибольшую известность Капоне принесла организованная им в 1929 году резня в день Святого Валентина, хотя его причастность к этой акции до сих пор не доказана. Семь участников соперничавшей банды были убиты в гараже, расположенном в доме 2122 по Норт-Кларк-стрит в Чикаго. В этом гараже находилась их штаб-квартира. Переодетые в полицейских головорезы Капоне устроили налет, который закончился тем, что они выстроили своих противников у стены. Затем прибыли еще четверо с автоматами, которые и осуществили казнь. Из семерых казненных один оказался дантистом, которого приводила в дрожь компания гангстеров, а остальные шестеро, вероятно, были киллерами. Ни один из них не был итальянцем.

Располагая крепкими связями за пределами итальянских и сицилийских общин, такие люди как Лучано, Костелло и Капоне ускоряли процесс американизации мафии, продолжавшийся вплоть до отмены "сухого закона". Кола Джентиле предлагает очередное наглядное объяснение того, как это происходило.

Но, как и все написанные "людьми чести" автобиографии, мемуары Джентиле требуют к себе осторожного подхода. Всю свою жизнь такой мафиозо пытается найти смысл в тех отрывочных эпизодах, из которых складывалась его карьера в преступной организации. Часто боссы держат все под контролем просто потому, что умеют скрывать свои замыслы. Соблюдая осторожность, они определяют, кому из членов группировки следует сообщить сведения, и какие именно. Поэтому, оказавшись в той или иной ситуации, ни один мафиозо не может предвидеть ее дальнейшего развития, так как не располагает надежными и всесторонними сведениями. Кое-где воспоминания Джентиле, несомненно, проигрывают из-за встречающихся в них недомолвок и сделанных уже впоследствии предположений. Кроме того, излагая некоторые эпизоды своей биографии, он намеренно отбирает только те сведения, о которых считает нужным сообщить. Так, например, он очень мало говорит об оставшихся на Сицилии "людях чести" и об их контактах с американской мафией.

Куда бы ни переезжал Джентиле, его везде окружала вполне сицилийская действительность. По этой причине он не всегда мог догадываться о степени всесилия мафиози из большого мира организованной преступности. К моменту принятия "сухого закона" Антонио Д'Андреа был главарем чикагской мафии. Ник Джентиле знавал его и в своей биографии говорит о нем, как о человеке, которого боялась вся Америка. Но Д'Андреа проиграл боссу ирландской группировки схватку за влияние в Девятнадцатом административном районе Чикаго. Ко времени окончания Первой мировой войны население этого района на семьдесят процентов было итальянским, хотя прежде там преобладали немцы и ирландцы. Несмотря на это численное преимущество, босс ирландской группировки одержал победу на отмеченных взрывами бомб и потасовками выборах 1921 года. За его кандидатуру было отдано 3984 голоса, а против него проголосовали 3603 человека. Спустя три месяца Д'Андреа застрелил один из его же собственных подручных. Единственным критерием, с помощью которого Джентиле оценивает степень могущества того или иного мафиозо, является та власть, которой он обладал внутри самой мафии, хотя такие сицилийские боссы, как Д'Андреа, вне всяких сомнений могли одержать верх в любой междоусобной схватке.

Негативной оценки заслуживает и тот факт, что, вспоминая Сицилию, Джентиле слегка искажает действительность. Так, например, Палермо, игравший главенствующую роль в деятельности мафии, для него менее важен, нежели Агри-женто или крошечный прибрежный городок Кастелламаре дель Гольфо. Те мафиози, которые колесили по Америке с целью сделать себе состояние, в свое время стремились поскорее выехать из подобной глуши. Что касается могущественных мафиози из Палермо, то у них не было стимулов к переездам.

Однако, несмотря на все эти недостатки, а также на тот факт, что многие детали повествования не поддаются проверке, огромное значение представляет собой главная линия предложенной Джентиле трактовки этого важнейшего периода в истории мафии. Он понимает, какими законами руководствовалась мафия, перемещаясь по Америке, ведь от понимания этих законов зависела его жизнь и успешная карьера. Кроме того, Джентиле превзошел многих историков, обозначив один почти незаметный, но очень важный для мафии рубеж и сделав детальный анализ того, почему она постоянно то приближается к этому рубежу, то вновь отступает. Как организация, мафия находится в прямой зависимости от той черты, которая отделяет "нас", то есть "людей чести", от "них", то есть обычных, а значит, низших людей.

Особый интерес представляют собой воспоминания Джентиле о том периоде истории мафии, который вошел в американский фольклор под названием "Война кастелламарцев 1930-1931 гг.". Такое название объясняется тем, что в этой "войне" принимали участие главным образом те мафиози, которые были родом из Кастелламаре дель Гольфо. Большая часть сведений о людях, возглавлявших мафию в последние годы "сухого закона", получена из воспоминаний об этой войне, написанных Валачи и другими американскими гангстерами, но многие ее аспекты до сих пор остаются неясными.

Если внимательно изучить воспоминания Джентиле, становится очевидно, что их значение явно недооценили. Он чувствовал, что ключом к пониманию механизма закулисных интриг, сопровождавших войну кастелламарцев, является способ, с помощью которого можно по своему усмотрению перемещать черту, отделяющую мафию от внешнего мира. Как и другие статьи кодекса мафии, роковая черта, отделяющая "нас" от "них", никогда не была абсолютом. В зависимости от тактических задач, она всегда изменяла свое местоположение. На Сицилии руководствовались такими же принципами, но одной из важнейших причин, отличающих американскую мафию, является то обстоятельство, что в Америке за этой чертой находились другие гангстеры. Это были люди из другого этнического окружения, но за ними стояли весьма могущественные структуры. В своих воспоминаниях Джентиле излагает чисто сицилийскую точку зрения на побудительные причины войны кастелламарцев.

Лидером боевой организации кастелламарцев был Сальваторе Маранцано. Он приехал в Нью-Йорк лишь в 1927 году. Этот мафиозо стал изгнанником из-за того, что подвергся преследованиям фашистского режима. Во главе противоборствующей группировки стоял Джо Массериа по прозвищу Босс, в то время считавшийся верховным руководителем. Одной из первых жертв войны между этими двумя главарями оказался мафиози уходящего поколения Морелло - беспалый главарь банды, совершившей нашумевшее убийство Мадониа. В августе 1930 года его застрелили в собственном офисе в Восточном Гарлеме. Лишь месяц спустя Джентиле вернулся в Штаты после завершения одного из своих наиболее продолжительных визитов на Сицилию. В своих мемуарах он не сумел или не захотел пролить свет на мотивы убийства Морелло. Причины этого неизвестны.

Кола Джентиле сообщает, что после возвращения в Штаты, на состоявшемся в Бостоне заседании генеральной ассамблеи ему было поручено возглавить делегацию, которая должна была встретиться с главарем кастелламарцев Маранцано. На том же самом заседании был низложен Джо Массериа, который был яростным противником Маранцано. На его место был избран временный верховный руководитель. Это было сделано для того, чтобы остановить конфликт, подрывающий устои всей организации.

Не вдаваясь в подробности, следует заметить, что в междоусобных войнах мафии часто выигрывает тот, у кого лучше организованы вооруженные группы, а не тот, у кого более высокое положение и более надежное политическое прикрытие. Но те синдикаты, которые полагаются на одну силу, как правило, долго не протягивают. Решаясь на этот рискованный шаг, Маранцано в первую очередь руководствовался весьма спорным предположением, что, одержав военную победу, он сможет укрепить свою власть. Он отказался от встречи с делегацией, возглавляемой Джентиле. Вероятно, он поступил так по той простой причине, что уже одерживал верх в этой войне, а возможно, и в сопровождавшей ее политической битве. Поскольку убийства продолжались и гражданское население оказалось под перекрестным огнем, на Джо Босса было оказано сильное политическое давление. Согласно воспоминаниям Джентиле, начальник полиции потребовал от него прекратить кровопролитие, недвусмысленно намекнув на то, что в противном случае Босс лишится политической поддержки.

В конце концов Маранцано согласился встретиться с мирной делегацией Джентиле и приказал, чтобы "переговорщиков" доставили на виллу, расположенную в 135 километрах от Нью-Йорка. Туда прибыл и Маранцано в окружении вооруженных до зубов боевиков. За пояс он заткнул два пистолета - свидетельство того, что он считал себя в большей степени военным вождем, нежели бизнесменом. Джентиле подумал тогда, что он выглядит как Панчо Вилья, и впоследствии называл кастелламарцев "изгоями" и "бандитами", - не потому, что они покинули Сицилию, и не потому, что они напоминали мексиканских партизан, а по той причине, что они представляли собой альянс мафиози, перешедших в из различных borgate Нью-Йорка. Тактика Маранцано состояла в том, чтобы сделать своими союзниками любых противников Джо Массериа.

В течение четырех дней и ночей мирная делегация находилась в убежище Маранцано. Джентиле даже не был уверен в том, что они выйдут оттуда живыми. Но, находясь под стражей, он пришел к убеждению, что члены возглавляемой им команды переговорщиков уже перешли в лагерь кастелламарцев. Это свидетельствовало о том, что в целом мафия переходит от нейтралитета к поддержке Маранцано. Лидеру кастелламарцев нужно было только потянуть время. В конце концов мирной делегации позволили уйти, но конфликт так и не был урегулирован.

Военное наступление Маранцано осуществлялось параллельно с пропагандистской кампанией. Он утверждал, что Джо Босс является диктатором и приговорил к смерти всех кастелламарцев. Как и на Сицилии, мафиози в Соединенных Штатах часто заявляют о том, что их действия полностью соответствуют традициям мафии. "Общество чести" подчиняется собственным законам, но каждый его член сам себе является юристом и изо всех сил пытается подогнать под себя правила кодекса чести. Помимо прочего, Маранцано бранил Массериа за то, что тот принял в мафию несицилийца Аль Капоне, который запятнал себя сводничеством.

Согласно версии Джентиле, Аль Капоне сыграл решающую роль в самый разгар войны кастелламарцев. Джентиле утверждает, что на самом деле вплоть до середины 1920-х годов "покрытый шрамами Аль" не являлся членом мафии. Принимая его, Джо Босс пытался хотя бы отчасти подорвать власть тогдашнего главаря чикагского "общества чести". Будучи более преданным боссу нью-йоркской мафии Массериа, нежели чикагскому главарю, Капоне получил санкцию воспользоваться своей собственной группой для того, чтобы добиться превосходства в Чикаго. Джентиле не высказывает предположений относительно той степени власти, которой Капоне обладал в Чикаго, известном своим обширным и многонациональным преступным миром. Джентиле, как всегда, интересует схема власти, существующая внутри "общества чести". Едва "покрытый шрамами Аль" укрепил свое положение в Чикаго, он сразу же попытался приобрести влияние внутри нью-йоркской мафии. В ходе продолжавшейся войны кастелламарцев Капоне постепенно начал понимать, что Джо Босс несет настолько очевидные потери и его так явно переигрывают, что даже его собственные помощники проявляют беспокойство.

Первая фаза войны завершилась 15 апреля 1931 года, в расположенном на Кони-Айленд ресторане "Скарпато". Там Джо Босс плотно пообедал с одним из своих помощников, Счастливчиком Лучано. Потом они стали играть в карты. Когда Лучано вышел в туалет, в зал вошла группа киллеров и, выполняя его указания, застрелила Массериа. Позже один фоторепортер, чтобы внести в ситуацию побольше зловещей двусмысленности, вложил в руку убитого туза пик. Кола Джентиле подозревал, что Капоне и Лучано решили, что Массериа слишком слаб, чтобы добиться мира, необходимого для бизнеса.

Убрав собственного босса, Лучано попытался выработать условия мира с Маранцано и кастелламарцами. Аль Капоне организовал заседание, на котором обсуждались последствия победы Маранцано. Джентиле мало что говорит об этом заседании, лишь упоминает, что его участники пребывали в "неописуемом смятении". В конечном счете Маранцано получил то, что хотел: он добился поста capo dei capi (верховного босса). Чтобы отметить свое избрание, он устроил банкет в Чикаго, входной билет на который стоил шесть долларов. Тысяча таких билетов была направлена Капоне, который, проявляя уважение, в ответ направил чек на шесть тысяч долларов. Подобные жесты сделали и другие боссы. Ожидались и другие вклады. В самом центре безвкусно украшенного стола стояло большое блюдо, в которое гости бросали пачки банкнот. Согласно подсчетам Джентиле, в тот вечер Маранцано получил 100 тысяч долларов.

Уже 10 сентября недавно коронованный босс Маранцано подвергся нападению в своем собственном офисе на Парк-авеню. Он получил ряд ножевых ран, а потом его застрелили. Это сделали гангстеры-неитальянцы, выдавшие себя за представителей налоговой службы. Их нанял Лучано. Война кастелламарцев закончилась гибелью вожаков обеих враждующих группировок.

Согласно легендам преступного мира, убийство Маранцано ознаменовало тот момент, когда Счастливчик Лучано "модернизировал" мафию. Излагая эту историю, некоторые авторы низводят роль Лучано до уровня этакого консультанта при руководителях мафии, благодаря деловым способностям которого были осуществлены всеобъемлющие преобразования и созданы новые, корпоративные направления. Существуют некоторые свидетельства того, что после убийства Джо Босса Маранцано попытался стать новым диктатором. В ответ на это Лучано убил его и ввел новую, более "демократическую" форму руководства. Он создал правящую Комиссию, в состав которой входили все главари нью-йоркских кланов и один человек со стороны. (Джентиле утверждает, что в то время уже существовали пять нью-йоркских кланов).

Большинство гангстеров, которые впоследствии вспоминали о событиях войны кастелламарцев, также сообщали, что в течение двух дней после гибели Маранцано были убиты двадцать, сорок, а то и девяносто сицилийских мафиози, находившихся в разных уголках Америки, - убиты по приказу Лучано. Это была знаменитая чистка, в ходе которой пострадали все "липкие пальцы" и "ходячие сейфы". По всей видимости, модернизация мафии включала в себя истребление престарелых сицилийцев. Однако в этой теории есть одно слабое место. Дело в том, что не существует ни одного документального свидетельства, подтверждающего массовое истребление мафиози, последовавшее за убийством Маранцано. Молодые гангстеры, которым рассказывали об убийствах двадцати, сорока или девяноста сицилийцев, явно не читали газет. Столь часто повторявшаяся история о чистке ветеранов является вымыслом.

Другой распространенной ошибкой является утверждение, что мафия была "старомодной". Какими бы криминальными способностями ни обладал Джо Босс, когда он переехал из Палермо в Нью-Йорк, они оказались настолько "современными", что позволили ему в течение более двух десятилетий успешно делать карьеру. Маранцано, который так недолго праздновал свою победу в войне кастелламарцев, приехал в Соединенные Штаты намного позднее. Но его на редкость стремительное восхождение к вершинам власти свидетельствует и о том влиянии, которое все еще оказывали взаимоотношения между сицилийцами на деятельность американского филиала мафии, и о той легкости, с которой "ходячие сейфы" преодолевали опасности, подстерегавшие их в Нью-Йорке. Другими словами, тот универсальный критерий, с помощью которого американских гангстеров делят на реформаторов и закоренелых консерваторов, не совсем применим к событиям 1930-1931 годов.

Предложенная Джентиле трактовка последствий окончания войны кастелламарцев отличается от вышеупомянутой и является более убедительной. Он считает, что идея создать правящую Комиссию не принадлежит Лучано. О ней заговорили вскоре после убийства Джо Массериа, на том самом заседании, участники которого пребывали в состоянии "неописуемого смятения". Судя по всему, Джентиле не считает эту Комиссию каким-то радикальным нововведением, ведь еще до Первой мировой войны в Соединенных Штатах проводились консультативные заседания высокопоставленных мафиози. "Люди чести" всегда пытаются подлатать старые правила и структуру своей организации. Весьма вероятно, что появление этой Комиссии явилось очередным примером такого дозволенного правилами "латания".

Джентиле считает, что и Массериа, и Маранцано были точно в такой же степени старомодны и точно так же склонны к единоличной власти, как и все предыдущие боссы. На Сицилии, перед тем как устранить главаря мафии, его имя дискредитируют и тем же "подытоживают" его устранение. Боссы погибают из-за чрезмерной алчности, властолюбия, слабости или старомодности. Во всяком случае, так утверждают их убийцы. Необходимо найти оправдания этим казням, мотивы совершения которых стары как мир: борьба за власть и страх.

Победители в междоусобных войнах мафии тоже любили представлять свое восхождение к власти как наступление новой эры. Похоже, это имело место и в Нью-Йорке в 1931 году.

Будучи человеком крайне проницательным, Ник Джентиле считал, что все это своего рода внутренняя пропаганда. Он утверждал, что только после убийства Маранцано Лучано занял настолько высокую позицию в иерархии мафии, что стал одним из членов Комиссии. Судя по всему, уже задолго до этого Лучано был весьма влиятельным человеком и важнейшей опорой власти Джо Массериа. Таким образом, выполняя ту же функцию, которую прежде выполнял Капоне, Лучано стал тем "внешним фактором", с помощью которого можно было склонить на свою сторону равновесие сил в борьбе за власть внутри относительно узких границ "общества чести". Контакты, которыми располагал Счастливчик в гораздо более обширном мире ирландских и еврейских преступных группировок, стали тем важнейшим ресурсом, который он использовал внутри мафии.

Смерть Маранцано можно считать событием, которое ознаменовало превращение мафии Соединенных Штатов из сицилийской преступной организации в итало-американскую. И по этой причине американская мафия впредь появится на страницах этой книги только тогда, когда ее деятельность будет иметь прямое отношение к событиям на Сицилии. Однако из всего сказанного вовсе не следует, что процесс американизации мафии представлял собой резкий переход, который раз и навсегда оборвал связи с традициями Старого Света. Этнический состав мафии слегка расширился, поскольку она впитала в себя неаполитанцев, а также итальянцев из других южных областей. Две части мафии постепенно разделились, но американцы всегда признавали главенство сицилийской мафии, которая продолжала оставаться крепкой семьей, обладавшей деловыми связями по ту сторону Атлантики. После 1931 года ядро американского "общества чести" по-прежнему составляли этнические сицилийцы. Кое-где главенству сицилийцев ничто не угрожало. Так, например, в Буффало мафию на удивление долго возглавлял Стефано Маджаддино, родом из Кастелламаре дель Гольфо. Он оставался верховным боссом с 1920-х годов и вплоть до самой своей смерти, наступившей в 1974 году. После того как ушли со сцены Лучано, Капоне и подобные им молодые гангстеры эпохи "сухого закона", сицилийские методы еще долго оставались характерной чертой американской мафии.

Помимо всего прочего, мафиози Сицилии и Соединенных Штатов продолжают относить себя к другой породе, нежели та, к которой принадлежат обычные люди и даже другие преступники. И для американского мафиози, и для сицилийского быть "человеком чести" - значит действовать независимо от принятых в обществе представлений о добре и зле.

Когда "сухой закон" был наконец отменен, Америка уже четыре года находилась в состоянии Великой депрессии. Организованной преступности удалось пережить эти изменения в значительной степени благодаря индустрии азартных игр. Дела Ника Джентиле вновь резко пошли в гору. Он стал партнером владельца игорного дома, расположенного на Манхэттене, в районе Малой Италии.

Однако с отменой "сухого закона" изменилось и общественное мнение, которое теперь было более резко настроено против организованной преступности. Будь то в Америке или на Сицилии, мафия не могла существовать без связей в сфере политики. В 1932 году, во время состоявшегося в Чикаго общенационального съезда Демократической партии, Фрэнк Костелло остановился в роскошной гостинице "Дрейк" и проживал в одном номере с лидером 11-го избирательного округа Манхэттена. В другом номере этой же гостиницы поселился Счастливчик Лучано, деливший его с лидером демократов от второго избирательного округа Нью-Йорка. Но в отличие от предвоенной Италии, Соединенные Штаты были демократическим государством. Борьба за власть в Америке была более открытой и позволяла с почти одинаковой легкостью делать политическую карьеру на обещаниях бороться с преступностью и пользоваться голосами тех, кого подкупили гангстеры. Голливудские кинокартины начала 1930-х годов точно воспроизводят те перемены в общественном настроении и в тактике политической борьбы, которые последовали за отменой "сухого закона". Вместо таких гангстерских фильмов, как "Маленький Цезарь" (1931) и "Лицо со шрамом" (1932), Голливуд стал снимать фильмы, прославляющие подвиги блюстителей закона. Джеймс Кейни, сыгравший бандита в кинокартине "Враг государства" (1931), превратился в агента ФБР в киноленте "Агенты" (1935). В 1933 году мэром Нью-Йорка был избран Фиорелло Л а Гуардия, ликвидировавший все незаконно установленные в городе игральные автоматы, доходы от которых получал Фрэнк Костелло. Впрочем, это не слишком огорчило Костелло, который по приглашению сенатора Хью Лонга перевез их в Новый Орлеан и стал делиться с сенатором получаемыми доходами. Более тревожным событием для организованной преступности Нью-Йорка стало назначение Томаса Дьюи на должность прокурора по особым делам. Он получил этот пост в 1935 году. Прежде Дьюи, успехи которого в борьбе с уличной преступностью были широко разрекламированы, дважды (и оба раза неудачно) баллотировался на выборах республиканского кандидата в президенты. В 1941 году ему удалось стать губернатором Нью-Йорка.

Среди жертв новой антигангстерской кампании оказались весьма заметные фигуры. Давлению со всех сторон подвергся Артур Флегенхаймер, по прозвищу Голландец Шульц, который был одним из помощников Лучано и "королем" рэкетиров Гарлема. Он столкнулся со стремительно возрастающими расходами за услуги адвокатов, которые защищали его от предъявляемых Дьюи обвинений в неуплате налогов. Чтобы противостоять угрозам со стороны кандидатов-реформаторов, политическим покровителям Голландца также требовались крупные суммы денег. Он неуклонно терял власть над людьми, которые занимались уличным мошенничеством. Так продолжалось вплоть до октября 1935 года, когда Шульца застрелили в Ньюарке, в казино "Пэлас Чоп". Затем Дьюи загнал в угол и самого Счастливчика Лучано. Он был приговорен к пятидесяти годам тюрьмы без права обжалования по обвинению в развращении (о чем еще будет рассказано в следующей главе). Окружной прокурор Бруклина и будущий мэр Нью-Йорка Уильям О'Двайер отправил на электрический стул Луиса Буколтера по прозвищу Лепке, который обложил рэкетом торговлю одеждой. Этот человек стал первым влиятельным гангстером, которого приговорили к смерти.

Новая кампания по борьбе с торговлей наркотиками положила конец карьере Кола Джентиле в Америке. В 1937 году он был арестован федеральными агентами в Новом Орлеане по обвинению за участие в наркосиндикате, действовавшем на пространстве от Техаса до Нью-Йорка. Собственная версия Джентиле состоит в том, что после переговоров с бруклинским боссом он был выпущен под залог и бежал на Сицилию, чтобы уже никогда не возвращаться в Америку. Однако, вполне возможно, в этой истории имеется немало эпизодов, о которых он умолчал. Один мафиози, который уже в 80-х годах XX века под присягой давал свидетельские показания, утверждал, что боссы Палермо просили боссов его собственного клана Катанья умертвить Джентиле и тем самым оказать услугу американцам. Затем он между прочим добавил, что Джентиле сбежал из Америки после того, как дал показания полиции. Никто не удосужился сделать соответствующий запрос. "Они оставили в покое бедного старика. В конце своей жизни он пал так низко, что не умер с голоду лишь по милости своих соседей, которые время от времени снабжали его тарелкой с макаронами". Вероятно, мы никогда не узнаем, действительно ли жалость соседей продлила дни Кола Джентиле.

Благодаря Второй мировой войне, американские гангстеры получили передышку после тех тревог и осложнений, с которыми они столкнулись во второй половине 1930-х годов. Война отвлекла внимание прессы и открыла для мафии новые возможности. Особое недовольство у американцев вызвало введение ограничений на потребление бензина. Гораздо драматичнее сложилась судьба мафии на Сицилии, но и для нее война оказалась спасением.

Глава 6. Война и возрождение: 1943-1950 гг. Дон Кало и возрождение "общества чести"

Известно, что утром 14 июля 1943 года американский истребитель на малой высоте пролетел над Виллальбой. Его появление, разумеется, заставило жителей городка высыпать на улицы. Когда он с ревом летел над самыми крышами домов, они увидели прикрепленный к фюзеляжу золотисто-желтый флаг с большой буквой L в центре. Когда самолет пролетал над домом приходского священника монсиньора Джованни Виццини, летчик сбросил вниз небольшой пакет. Но этот пакет поймал итальянский солдат и передал его начальнику местных карабинеров.

За четыре дня до этого события началась "Операция Хаски", в ходе которой союзные войска численностью 160 тысяч человек высадились на широком участке юго-восточного побережья Сицилии. Вслед за ними высадились еще 300 тысяч американских и британских бойцов. Теперь эти огромные силы рассредоточивались по всему острову. Британцы двинулись на северо-восток, в направлении Катаньи, Мессины и материковой Италии. Американцы продвигались на север и запад. Союзники впервые вторглись на территорию державы Оси.

Расположенный в самом центре Сицилии городок Виллальба едва ли имел большое стратегическое значение. Фактически он представлял собой скопление крестьянских лачуг и был известен главным образом благодаря выращиваемой в округе чечевице, которая являлась важной составной частью питания бедняков. Лабиринт его кривых грязных улочек появился в восемнадцатом веке для того, чтобы обеспечить рабочими руками гигантский земельный участок Миччише, который со всех сторон окружал городок. Вся жизнь Виллальбы вращалась вокруг крошечной Пьяцца Мадриче, где находились два бара, отделение Банка Сицилии и церковь.

Между тем на следующий день вновь появился истребитель с тем же необычным флагом на фюзеляже. Летчик снова сбросил пакет, но на этот раз он оказался в руках того, кому был предназначен. На его нейлоновой ткани была сделана надпись на сицилийском диалекте: "zu Calo", то есть "дядюшка Кало". Этим "дядюшкой" был босс мафии дон Калоджеро Виццини, который приходился священнику старшим братом. Пакет подобрал слуга Виццини и отнес своему хозяину. Внутри пакета оказался носовой платок из золотисто-желтого шелка, в центре которого красовалась большая черная буква L.

В тот же самый вечер из Виллальбы выехал всадник с посланием для некоего "zu Peppi" из Муссомели. Вот текст этого послания: "Во вторник 20 числа Тури повезет телят на ярмарку в Черда. Я выезжаю в тот же самый день с коровами, быками и буйволом. Приготовь растопку для фруктов и организуй перья для животных. Передай другим смотрителям, чтобы были наготове".

Письмо было зашифровано с помощью типичного для Европы простейшего кода. Его адресатом был босс Муссомели "дядюшка" Джузеппе Дженко Руссо. Ему сообщали о том, что Тури (также мафиози) поведет подразделения американской мотопехоты (телят) в Черда. Между тем дон Калоджеро Виццини в тот же день выезжает с основной массой войск (коровами), танками (быками) и главнокомандующим (буйволом). Мафиози под командованием Дженко Руссо должны подготовить поле боя (растопку) и обеспечить прикрытие пехоты (перья).

Днем 20 июля в условленное время к воротам Виллальбы с грохотом подкатили три танка. На башне головного красовался все тот же флаг с буквой L. Из открывшегося люка появился американский офицер. На испорченном за годы пребывания в Штатах сицилийском диалекте он попросил провести его к дону Кал о. Офицер произнес это имя с почтением. Старый мафиози был дома. Четыре дня тому назад ему исполнилось шестьдесят шесть лет. Услышав о прибытии американцев, он нацепил очки в черепаховой оправе и потащился по городу. На нем не было пиджака, лишь рубашка, а мятые брюки на растянутых подтяжках обтягивали его невероятно большой живот. Добравшись до американцев, он, не говоря ни слова, протянул им шелковый носовой платок, который подобрал его слуга. Вместе со своим племянником, который говорил по-английски, так как недавно вернулся из Штатов, он забрался на танк и уехал вместе с американцами.

Тем временем в Виллальбе местные мафиози стали объяснять горожанам смысл всех этих удивительных событий. Они сообщили, что дон Кало имеет контакты с представителями высших правящих кругов Америки, которые поддерживают с ним связь через Счастливчика Лучано - отсюда и буква L на флаге. Лучано был досрочно освобожден из тюремного заключения в обмен на обещание обеспечить содействие мафии высадке союзных войск. Кто-то добавил, что внутри танка, на котором уехал дон Кало, находится не кто иной, как сам знаменитый американский гангстер сицилийского происхождения. Благодаря своему большому авторитету уважаемому горожанину Виллальбы было по совету Счастливчика Лучано доверено показать дорогу американскому авангарду.

Спустя шесть дней дон Кало вернулся в Виллальбу на большом американском автомобиле. Он сделал свое дело. В ходе прекрасно выполненного маневра по охвату противника в район Чедра были переброшены все эти "телята", "коровы" и "быки". Таким вот образом союзники завершили операцию по захвату Сицилии. Теперь, когда мрачная эпоха фашизма закончилась, дон Кало со своими американскими покровителями был готов вернуть мафии ее законное место в структуре сицилийского общества.

Большинство сицилийцев знают историю дона Кало и желтого носового платка, и многие из них все еще в нее верят. Бесконечные пересказы этого эпизода порой заставляют усомниться в его подлинности. Некоторые из них лишены подробностей, другие изобилуют чистыми домыслами. Сейчас большинство историков считают его басней.

Хотя факты из биографии Счастливчика Лучано представляют значительный интерес, но они отнюдь не свидетельствуют в пользу этой легенды. Еще осенью 1933 года Лучано возглавил итало-еврейский синдикат с целью взять под свой контроль бордели Нью-Йорка. В итоге все закончилось коммерческой неудачей. Когда содержательницы публичных домов стали жаловаться, что дань слишком тяжела и после распределения прибыли у них ничего не остается, они наткнулись на стену непонимания бессловесных мордоворотов Лучано. В результате началось повсеместное преследование "неплательщиков налогов". Запугивание отдельных лиц не могло остановить неуклонное снижение доходов синдиката вымогателей.

Давшая осечку рискованная авантюра привела к таким юридическими последствиями, что в конечном счете закончилась крахом самого Лучано. В феврале 1936 года он и другие члены его банды были арестованы агентами, работавшими на прокурора по особым делам Томаса Дьюи. Решающим доводом в пользу вынесения обвинительного приговора стали показания целого ряда работниц секс-индустрии. В июне того же года Лучано начал отбывать свой не подлежащий обжалованию пятидесятилетний срок в исправительно-трудовой колонии строгого режима Даннемора, штат Нью-Йорк. Это был самый суровый приговор из всех когда-либо вынесенных за принуждение к проституции.

Удача вновь повернулась лицом к Лучано, когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну. В феврале 1942 года загорелся и перевернулся роскошный трансатлантический лайнер "Нормандия", осуществлявший рейсы по скоростной судоходной линии "Голубая лента". Это случилось на реке Гудзон, где лайнер стоял на якоре. Вероятно, причиной катастрофы стал несчастный случай, но в то время никто не был в этом уверен. Чтобы в дальнейшем избежать диверсионных актов, военно-морская разведка пыталась обратиться за помощью к гангстерам, которые держали под контролем береговую линию. Сначала они установили контакты с Джозефом Ланца по прозвищу Носки, который являлся боссом огромного Фултонского рыбного рынка. Он проследил за тем, чтобы агентам военно-морской разведки сделали поддельные удостоверения членов профсоюза, воспользовавшись которыми они могли заниматься исследованием береговой линии. Для усиления мер по пресечению шпионской деятельности разведка по рекомендации Ланца завербовала и Лучано. Счастливчика перевезли из Даннеморы в тюрьму, которая была поближе и отличалась большим комфортом. Там с ним беседовали офицеры разведки. По всей береговой линии ходили слухи, что американские гангстеры по приказу военно-морской разведки устраняли немецких шпионов.

В тот момент Счастливчик Лучано в полной мере сотрудничал с федеральным правительством. Однако нет никаких свидетельств того, что во время войны Лучано был на Сицилии, как нет и доказательств его освобождения в обмен на помощь сицилийской мафии высадившимся войскам союзников. Лишь в 1946 году Лучано был освобожден и выслан из США в Италию. Даже тогда освобождение Лучано не вызывало особых подозрений, поскольку десять лет заключения считались самым продолжительным сроком из всех, которые когда-либо отсидели люди, обвиненные в совершении такого преступления. Человеком, от которого зависело принятие окончательного решения, был губернатор штата Нью-Йорк Томас Дьюи, ставший для Лучано карающим мечом правосудия.

Итак, не было никакого американского заговора с целью склонить на свою сторону мафию во время вторжения на Сицилию. Это очевидно даже по той простой причине, что союзники едва ли доверили бы гангстерам секреты "Операции Хаски", которая на тот момент была крупнейшей десантной операцией в истории войн.

И все же легенда о доне Кало и желтом носовом платке упорно продолжает существовать. В июне 2000 года журналист римской газеты "La Repubblica" взял интервью у первоисточника этой истории, Микеле Панталеоне, известного писателя и политика левого крыла, которому теперь уже девяносто лет. Панталеоне было сказано, что один весьма известный историк выразил скептицизм по поводу этой истории. "Почему бы ему не поехать в Виллальбу и не рассказать обо всем этом там? - сказал писатель в ответ. - Они плюнут ему в лицо. Приехал американский джип и увез Калоджеро Виццини из города, а спустя одиннадцать дней привез его обратно". Несмотря на неопределенность в отношении некоторых деталей, реплики Панталеоне по крайней мере отражают его собственные впечатления о тех событиях. Дом семейства Панталеоне стоит на склоне того холма, где находится Пьяцца Мадриче. Микеле лично знал дона Кало и был в городе, когда в него вошли американцы.

Неясности, за которыми до сих пор скрыто то, что на самом деле случилось в Виллальбе, сами по себе имеют большое значение, поскольку они являются лишь малой частью целой серии сомнительных эпизодов, характерных для того периода в истории мафии, начало которому положила Вторая мировая война. Для многих итальянцев власть есть нечто, окутанное туманом подозрительной неизвестности. Блуждая в этом тумане, люди желают разглядеть в нем силуэты коррумпированных политиков и судей, масонских лож, секретных служб, ультраправых экстремистов, полиции и военных, ЦРУ и, разумеется, мафии. С самого начала это недоверие оказывало негативное воздействие на итальянскую демократию, появившуюся на свет после окончания Второй мировой войны. Многие сицилийцы, как, впрочем, и в целом многие итальянцы, либо не знают, кому верить, либо верят только тому, кто им нравится. Распространение теории заговоров является своего рода национальным спортом, который итальянцы называют dietrologia, то есть "закулисология". Легенда о доне Кало и желтом платке, возможно, является самым ранним проявлением этой "закулисологии". Она пытается убедить нас в том, что за послевоенным возрождением мафии стояли правящие круги США. Другими словами, она пытается переложить вину на других.

Самым веским аргументом, опровергающим эту легенду, является тот очевидный факт, что сицилийская мафия - слишком сложная структура, чтобы ее можно было воскресить просто с помощью заговора. Подлинная история повторного прихода мафии к власти свидетельствует о том, что вину за ее возрождение следует распределить более равномерно, чем это сделано в байке о желтом платке. Это история о доне Калоджеро Виццини, американских секретных службах и политической жестокости. Но в первую очередь это история о том, как мафия воспользовалась своими традиционно сильными сторонами (умением налаживать связи и действовать безжалостно) для того, чтобы найти себе место внутри итальянской демократической системы, которая медленно формировалась в послевоенные годы. При появлении благоприятных исторических условий мафия вполне способна самостоятельно определить свою судьбу.

Другой исследователь эпизода, случившегося в Виллальбе в 1943 году, предлагает отчет о событиях того знаменательного дня. Этот документ явно ближе к истине. В нем говорится, что дон Кало просто возглавил праздничную делегацию местных жителей, которая отправилась встречать патруль союзных войск. Командир этого патруля выразил желание поговорить с любым ответственным лицом. Спустя несколько дней старый мафиозо был объявлен мэром. В этом отношении история дона Кало является вполне типичной. В Виллальбе, как и в каждой деревне, люди радостно встречали союзников, потому что устали от тех лишений, которые принесли им фашизм и война. К тому же, они любили Америку, ведь многие эмигранты (которых они называли americani) вернулись из Нового Света состоятельными и образованными людьми и привезли из своих странствий новомодные потребительские вкусы. Значительное количество американских солдат было из сицилийских семей, эмигрировавших в "la Мericas.

Продвигаясь по Сицилии, союзные войска без промедлений смещали назначенных фашистами мэров таких городков, как Виллальба. Вместо них американцы ставили новых людей, порой лишь на основе рекомендаций своих военных переводчиков сицилийского происхождения. Чтобы заполнить вакуум власти, жители сельских центров, которые провели два десятка лет вне всякой политики, часто обращали свои взоры в сторону местных "людей чести". Иногда им приходилось делать такой выбор в принудительном порядке. В конце концов, многие уважаемые люди могли заявить о себе как о жертвах фашистских репрессий.

Дон Кало был выдвинут на должность мэра благодаря стараниям католической церкви и американской армии. В том хаосе, который наступил вслед за крахом фашистов на Сицилии, американцы часто обращались за советом к старшим священнослужителям, которые подсказывали им, кому можно доверять. Дон Кало был одним из тех, кого рекомендовали церковники. Он в течение долгого времени принимал участие в деятельности католического общественного фонда, к тому же в его семье имелись клерикалы: два брата дона Кало были священниками, а дядя протопресвитером. Другой его дядя был архиепископом Муро Лучано.

Согласно собственным воспоминаниям дона Кало о событиях дня его вступления в должность мэра Виллальбы, он шел по городу с высоко поднятой головой. Дон Кало утверждает, что он действовал как миротворец и что лишь его вмешательство спасло бывшего мэра-фашиста от расправы горожан. Вполне определенно известно, что на официальной церемонии назначения присутствовал американский лейтенант и священник, представлявший епископство Кальтанисетта. Согласно некоторым источникам, старый мафиози пришел в смятение, услышав крики своих оставшихся на улице друзей: "Да здравствует мафия! Да здравствует преступность! Да здравствует дон Кало!" Считается, что самым первым деянием этого выдающегося горожанина было изъятие из судебных архивов Кальтанисетты, а также из управлений полиции и карабинеров всех материалов по ранее выдвигавшимся против него обвинениям (кража, участие в преступной организации, угон скота, подкуп должностных лиц, ложное банкротство, вымогательство, злостное мошенничество, организация убийств). Таким образом, дон Кало уничтожил все следы своего прошлого, но ему предстояло еще очень многое сделать для того, чтобы обеспечить собственную безопасность и безопасность мафии.

Семнадцатого августа 1943 года, спустя тридцать восемь дней после первых десантных операций, британский генерал сэр Гарольд Александер телеграфировал Черчиллю о том, что Сицилия полностью в руках союзников. (К тому времени вторжение на итальянскую землю уже привело к падению фашистского диктатора Бенито Муссолини, который 25 июля того же года был низложен и арестован.) В течение следующих шести месяцев остров находился под контролем ВПСОТ - Военного правительства союзников на оккупированной территории. Именно в период режима ВПСОТ мафия впервые попыталась определить политический спектр только что вышедшей из войны Сицилии.

ВПСОТ столкнулось с массой нерешенных проблем. В конце лета 1943 года остров находился в ужасном состоянии. Даже до начала "Операции Хаски" многие из его четырех миллионов жителей испытывали нужду. Теперь же обеспечение продуктами фактически прекратилось, а сеть железных дорог была разрушена бомбардировками. Резко повысился уровень преступности. Воспользовавшись замешательством властей, вызванным вторжением союзных войск, из тюрем сбежало некоторое количество заключенных, а торговля на черном рынке, которая значительно расширилась в последние годы правления фашистов, стала для многих сицилийцев единственным способом выжить. В октябре выяснилось, что в Палермо похищен весь запас продовольственных карточек. В незаконный оборот поступили по меньшей мере 25 тысяч карточек. Союзники ввели принудительные закупки зерна. Однако и мелкие фермеры, и крупные землевладельцы предпочитали уклоняться от выполнения этого обязательства. По этой причине торговцы черного рынка пользовались значительной популярностью. Точно так же, как после Первой мировой войны, в сельской местности Сицилии вновь распространился бандитизм.

Вскоре после ухода американских войск полиция стала обнаруживать явные признаки того, что мафия имеет прямое отношение к волне преступности, захлестнувшей остров. В одном докладе, поступившем в адрес управления полиции, приводился список целого ряда городов, в которых власть захватили мафиози:

"В Виллабате мафия взяла под свой контроль муниципалитет. Мэром стал мясник Коттоне - человек с криминальным прошлым... Ходят слухи, что после прихода американских войск мафиози в Маринео, Мисилмери, Чефалу, Пиана, Виллафрати и Болоньетте совершили налет на ферму, расположенную на участке Сталлоне... они захватили оружие и боеприпасы, брошенные немецкими войсками, которые останавливались там на постой... Вчера преступники напали на муниципалитет Ганджи. Говорят, что там подверглись грубому насилию бароны Сгадари, Маркиано и Лидестри, оказавшие помощь в раскрытии разветвленной преступной организации, которая еще в 1927 году действовала в Мадони".

Мафиози явно пытались отомстить за те поражения, которые им нанес "железный префект".

Власти союзников едва ли можно обвинить в том, что они несут ответственность за подобные инциденты. Но они, несомненно, виновны в том, что допустили возрождение мафии как политической силы. Даже перед вторжением на Сицилию британцы и американцы наверняка знали о мафии и, чтобы управлять островом после его освобождения, рассматривали возможность сбора некоторых сведений с помощью местных "людей чести". В секретном документе, поступившем в распоряжение британского военного министерства накануне вторжения, был приведен список сицилийцев, которые могли быть полезны. Так, о некоем Вито Ла Мантия говорится, что он является "главой мафиозного клана... антифашистом, который, если останется жив, мог бы предоставить важные сведения. Будучи человеком необразованным, он тем не менее обладает значительным влиянием".

В течение шести месяцев правления ВПСОТ на Сицилии была запрещена всякая политическая деятельность. Британские и американские официальные представители обнаружили, что формирование лояльных им временных структур управления в городах и деревнях Сицилии является довольно грязным делом. Они не располагали данными о численности имевшихся на Сицилии антифашистских групп, и эти группы не всегда предлагали своих людей для участия в процессе формирования совершенно новой правящей элиты. Союзники были убеждены, что им следует любыми средствами не допускать усиления влияния левых. Мафия и сотрудничавшие с ней политики тотчас проявили готовность стать надежным "инструментом местной администрации". Поэтому в период правления ВПСОТ имели место постоянные контакты между Управлением стратегических служб (УСС, предтеча ЦРУ) и высокопоставленными мафиози. Возглавлявший отделение УСС в Палермо Джозеф Руссо сам был родом из Корлеоне. Недавно он сказал о боссах мафии следующее: "Я знал их всех. Они быстро восстановили свое прежнее единство".

Наивность союзников также сыграла роль в процессе возрождения мафии как политической силы. Британцы считали, что их колониальная империя давно вывела формулу, с помощью которой можно найти надежных "туземцев". На Сицилии, как и в других частях света, где главенствовали представители элиты, землевладельцы и аристократы могли бы применять власть, действуя от имени Лондона (и Вашингтона). Но Сицилия отличалась от Индии. В конце сентября 1943 года союзники выдвинули Лучио Таска Бордонаро на пост мэра Палермо. Британцы считали, что они могут доверять этому почтенному землевладельцу. Но от него явно "попахивало мафией". Позднее Ник Джентиле утверждал, что на самом деле Таска Бордонаро был членом "общества чести". Подобные ему люди назначались на руководящие должности по всей Сицилии. Как и все люди его круга, Таска Бордонаро понимал, что после окончания войны начнется новая битва за земельные участки. Предвидя такую перспективу, он возглавил первую политическую организацию, которая стала действовать на оккупированной союзниками Сицилии. Эта организация была движением сицилийских сепаратистов, которые хотели, чтобы Сицилия стала отдельным государством, пристроившимся под крылом американского орла. Таким способом люди, подобные Таска Бордонаро, надеялись сохранить власть старой элиты и поставить в безвыходное положение левых, которые внушали им страх. Землевладельцы-сепаратисты располагали естественными союзниками, которыми были охранявшие и управлявшие их участками мафиози. В обмен на свою поддержку "люди чести" получали политическое прикрытие.

В январе 1944 года в ходе подготовки к возвращению Сицилии под управление Италии на острове были восстановлены политические свободы, и его население вновь стало принимать участие в бурной политической жизни страны. Именно тогда один из лидеров сепаратистского движения выступил с весьма откровенной речью. Он произнес ее в Баджерье, которая считалась бастионом мафии. Тонкогубый Андреа Финочаро Априле был неистовым оратором, который имел обыкновение отзываться о "Винни" Черчилле, и "Делано" Рузвельте так, словно ежедневно болтал с ними по телефону. В Баджерье он прояснил окружающим, кого еще включил в список тех, с кем близко знаком: "Если бы мафия не существовала, ее следовало бы изобрести. Я друг мафиози, хотя сам я против преступности и насилия". (Впоследствии мафиози-перебежчик Томмазо Бушетта утверждал, что Финочаро Априле был членом мафиозного клана, в который входили все представители его семьи.)

В феврале 1944 года истек срок полномочий ВПСОТ, и Сицилия перешла под управление нового правительства, власть которого распространялась на уже освобожденную южную часть материковой Италии. К этому времени мафиози и сепаратисты сумели создать такое впечатление, что они являются любимыми средиземноморскими племянниками "дяди Сэма". Многим уже казалось, что в будущем Сицилия станет автономным протекторатом Америки и вотчиной мафии.

Если политическое крыло мафии в подавляющем большинстве оказывало поддержку сепаратистам, то ее военному крылу надлежало оказать противодействие новой угрозе, исходящей со стороны левых. Осенью 1944 года министром сельского хозяйства в новом коалиционном правительстве Италии стал коммунист, взявший курс на проведение радикальных реформ, которым суждено было открыть новую, кровавую главу в истории послевоенного ренессанса мафии. Целью этих реформ было окончательное решение земельного вопроса, который в течение более чем столетия был причиной беспорядка, царившего в сельскохозяйственных районах юга страны. Эти меры показали, каким влиянием пользовался Бернардино Верро и движение Fasci. Крестьяне должны были получать большую часть урожая с тех земельных участков, которые они обрабатывали и брали в аренду. Кроме того, им разрешалось создавать кооперативы и занимать участки бросовой земли. Министр сельского хозяйства даже попытался запретить посредничество в сделках между землевладельцами и крестьянами, что было прямым ударом по gabelloti.

Слабость итальянского государства заключалась в том, что оно не имело политической воли, необходимой для быстрого проведения в жизнь этих новых правил. Однако крестьяне восприняли перемены как сигнал того, что власть, наконец, готова удовлетворить их чаяния обрести землю и справедливость. Землевладельцы понимали, что внушавшая им ужас "красная опасность" скоро станет реальностью. Поэтому точно так же, как и после первой мировой войны, состоятельные люди превратились в мафиози, чтобы с помощью силы оказать крестьянам противодействие.

И вновь получивший широкую известность эпизод с доном Кало из Виллальбы (но не вымышленный, а подлинный) ознаменовал начало нового этапа в процессе возрождения мафии. В 1944 году дона Калоджеро Виццини, как и многих других мафиози, более всего беспокоил земельный вопрос. Точнее говоря, его беспокоила судьба земельного участка Миччише, окружавшего Виллальбу. Чтобы взять его под контроль, дону Кало надо было нейтрализовать своего особо непримиримого врага, Микеле Панталеоне, того самого Пан-талеоне, который позже изложит свою версию истории об американском истребителе и желтом платке. Панталеоне был из семьи местных интеллигентов, которые благодаря своим республиканским взглядам оказались среди тех, кому не нравились католики Виццини. Дон Кало настойчиво пытался уговорить Микеле Панталеоне жениться на своей племяннице Раймонде, но этот династический брак так и не состоялся. (Панталеоне знал, к чему могут привести такие опасные затеи, как заключение союза с Виццини.) Что касается дона Кало, для него эта неудача на поприще брачной дипломатии имела весьма плохие последствия. Хуже всего было то, что Панталеоне стал социалистом. Молодой бунтарь обратил внимание на земельный участок Миччише, о котором заговорила пресса левого толка. Для решения этой проблемы он попытался использовать свои связи с местными отделениями партий левой направленности. В ответ на это дон Кало организовал хулиганский налет, в ходе которого был испорчен урожай, собранный на земельном участке семьи Панталеоне, и даже было совершено неудачное покушение на жизнь самого Микеле.

Возможно, эта акция была предупреждением, поскольку главарь мафии также активизировал свои контакты. Называя себя миротворцем, он отправился в провинциальный центр Кальтанисетта, где предложил коммунистам сделку: он поможет им открыть отделение партии в Виллальбе, если один из охранников его собственного земельного участка станет секретарем этого отделения. Коммунисты благоразумно отклонили предложение.

С подобающим его роду деятельности хладнокровием дон Кало в очередной раз воспользовался своими давними связями с консервативно настроенными землевладельцами. Его ближайшим союзником был лидер сепаратистов Лучио Таска Бордонаро, получивший назначение на пост мэра Палермо еще при ВПСОТ. (Их земельные участки находились неподалеку друг от друга.) Второго сентября 1944 года по приглашению дона Кало в Виллальбу прибыл "друг" Винни, Делано и мафии Андреа Финочаро Априле, который выступил с явно провокационной речью. Он пообещал сделать всех богатыми, если Сицилия станет независимой.

Атмосфера в городе накалялась. Микеле Панталеоне лишь усугубил взрывоопасную ситуацию, когда пригласил выступить с речью перед жителями Виллальбы регионального лидера коммунистов Джироламо Ли Каузи. Вероятно, коммунисты Кальтанисетты были обеспокоены тем, что, приняв приглашение Панталеоне, их соратник может столкнуться с осложнениями, которые ему устроит Виццини. Но старый мафиози их успокоил и даже заверил в том, что они могут рассчитывать на его гостеприимство. Никаких неприятностей не будет, если они не станут затрагивать местные проблемы. Шестнадцатого сентября 1944 года в Виллальбу прибыл грузовик с Ли Каузи и его товарищами.

Дон Кало начал с того, что обратился к приехавшим со следующим вежливым вопросом: "Могу ли я иметь честь предложить вам кофе?" Услышав в этих словах скрытую угрозу, левые активисты все же двинулись вслед за стариком, который уже шел своей шаркающей походкой через площадь, в направлении бара. По пути они заметили жирные черные кресты, которыми были перечеркнуты плакаты с объявлениями о митинге, ради которого они и приехали. Угощая гостей кофе и сигаретами, дон Кало попытался их успокоить. Виллальба похожа на монастырь, заверял он, здесь ничто не нарушает спокойствия. Но если они настаивают на том, чтобы выступить с речью, то им следует помнить об учтивости. Когда дон Кало закончил свою маленькую речь, активисты снова отправились на площадь, готовые к тому, что им окажут противодействие.

В отличие от некоторых местных коммунистов и социалистов большинство обитателей Виллальбы считали, что благоразумнее слушать речи, находясь под защитой закрытых жалюзи. Когда активисты вышли из бара, на площади уже собралась группа людей дона Кало. Они стояли, скрестив руки на груди, и с ухмылками разглядывали чужаков. Среди них был и племянник дона Кало, недавно сменивший дядю на посту мэра. Выйдя из бара, старый мафиози присоединился к группе своих людей.

Панталеоне забрался на стол и представил главного оратора. Лидер коммунистов Джироламо Ли Каузи был не из тех, кого можно запугать. Всего за несколько недель до этих событий Каузи впервые возвратился на родной остров после двадцати лет отсутствия, большую часть которых он провел в качестве политзаключенного, брошенного в тюрьму режимом Муссолини, и в качестве лидера итальянского сопротивления, боровшегося против нацистов в Милане. Он отличался хладнокровием и в то же самое время был харизматическим оратором, итальянская речь которого изобиловала диалектическими оборотами. Он говорил о том, как жестоко обращаются промышленники и землевладельцы с рабочими и крестьянами. Впоследствии приехавшие вместе с ним активисты утверждали, что слышали одобрительные возгласы, доносившиеся из-за закрытых жалюзи окон: "Он прав! То, о чем он говорит, написано в Евангелии".

Дон Кало был ошеломлен. Не испугавшись, Ли Каузи стал говорить о том, как крестьян Виллальбы обманывает один "могущественный арендатор", что было почти прямым указанием на дона Кало. "Это ложь!" - завопил главарь мафии. Люди немедленно стали уходить с площади. Какой-то старик попросил дона Кало разрешить дослушать оратора. Ведь сейчас все-таки политическая свобода, добавил он. Его сбили с ног, когда раздались первые выстрелы. Затем последовал настоящий кошмар.

Поразительно, но, несмотря на свистевшие пули, Ли Каузи продолжал стоять на своей импровизированной трибуне и даже попытался взять ситуацию под контроль, предложив вступить в открытую дискуссию с любым, кто не согласен с ним. Племянник дона Кало бросил гранату. От ее взрыва Ли Каузи упал, раненный в ногу. Панталеоне позаботился о лидере коммунистов, оттащив его в безопасное место. Чтобы прикрыть отход, он стрелял в воздух из своего пистолета. Более дюжины пулевых отверстий было обнаружено в стене за тем местом, откуда Ли Каузи выступал с речью. Были ранены четырнадцать человек.

Наконец дон Кало унял своих людей и предложил помочь отремонтировать грузовик, который получил повреждения от взрыва гранаты. Спустя несколько дней он направил своего эмиссара в больницу, поручив ему принести извинения лежавшему там Ли Каузи. Но это была пустая формальность - перестрелка в Виллальбе уже достигла своей цели, которая заключалась в том, чтобы запугать людей. Спустя полгода дон Кало укрепил свое политическое влияние, став, управляющим земельного участка Миччише.

Инцидент в Виллальбе широко освещался в прессе освобожденной Италии. Он в большей степени, нежели все ранее совершенные доном Калоджеро Виццини злодеяния, способствовал тому, что его имя получило широкую известность. Но это его не слишком беспокоило. На самом деле то, как он умел уклоняться от юридической ответственности, лишь укрепляло его репутацию. Используя свои связи, он, пока тянулось следствие, устраивал себе длительные выходы на свободу с подпиской о невыезде. Так продолжалось до ноября 1949 года, когда дон Кало и его племянник были признаны виновными в нанесении ранений Ли Каузи. В результате дон Кало был приговорен к пяти годам тюремного заключения. В ответ на это он просто пустился в бега, пока вновь не получил ограниченную свободу, дарованную ему на период рассмотрения апелляционной жалобы. В 1954 году приговор, наконец, утвердили, но дон Кало был помилован. Судья признал, что "ему было указано на то, что дон Кало является главой мафии"; но, учитывая возраст и немногочисленность прежних осуждений, он решил избавить дона Кало от какого бы то ни было наказания.

События в Виллальбе послужили началом длительное периода, в течение которого мафия совершала нападения на лидеров политических партий и профсоюзов, а также на простых крестьян. Этот период продолжался вплоть до 1950-х годов. Десятки подвергшихся нападениям активистов оказались не столь удачливы, как Ли Каузи и Панталеоне. Каждое совершенное убийство имело хорошо знакомые юридические последствия: подозреваемые в совершении убийства освобождались за недостаточностью улик. В некоторых городах и деревнях крестьянское движение подверглось такому террору; что было вынуждено подчиниться требованиям мафии.

Что касается дона Калоджеро Виццини, возникает важный вопрос: считался ли дон Кало и внутри мафии такой же влиятельной фигурой, каковой он, как известно, считался за ее пределами? И могла ли "чечевичная столица" Виллальба быть центром "общества чести"?

Судя по всему, агенты американских секретных служб всегда относились к дону Кало именно как к главе мафии. Открывшееся в феврале 1944 года американское консульство в Палермо полагалось на те сведения, которые получало Управление стратегических служб. В свою очередь, УСС отчасти полагалось на сведения, поступавшие от мафии, и в особенности от дона Кало. Одно время Джозеф Руссо, возглавлявший отделение УСС в Палермо, встречался с ним и с другими главарями мафии "по меньшей мере раз в месяц". В тайной переписке Виццини значился под кодовым именем "Лягушка". Руссо говорил, что мафиози обращались к нему за "моральной поддержкой" и за покрышками для грузовиков, которые им требовались для того, чтобы делать "их славную работу, их добровольный вклад. Каким бы он ни был".

Но даже если этот обмен был столь тривиальным, как утверждает Руссо, и даже если дон Кало вводил УСС в заблуждение относительно власти, которой он обладал на острове, нам не следует думать, что события, развернувшиеся в маленькой Виллальбе, имели второстепенное значение. Еще в 1922 году полуграмотный дон Кало, у которого были обширные интересы в сфере добычи серы, отправился в Лондон для того, чтобы принять участие в переговорах на высшем уровне относительно создания англо-итальянского серного картеля, способного конкурировать с американцами. В состав маленькой сицилийской делегации входил и один из будущих магнатов итальянской химической промышленности.

Имевшиеся у дона Кало контакты с политиками и клерикалами также способствовали тому, что он пользовался огромной политической поддержкой. В течение нескольких лет после проведения "Операции Хаски" некий Анджело Камма-рата занял посты префекта Кальтанисетты, управляющего имуществом местной епархии и продовольственными запасами Сицилии и уполномоченного по аграрной реформе. Он тесно сотрудничал как с епископом, так и с доном Кало.

Происходившие вне контроля мафии экономические перемены также сыграли на руку дону Кало. Война и фашизм стали причиной того, что животноводство и земледелие в течение всей первой половины двадцатого столетия оставались наиболее важными отраслями экономики Сицилии. В суровом 1944 году расположенная в глубине острова провинция Кальтанисетта собрала больше зерна, чем любая западная провинция Сицилии. Сбор и торговля лимонами, являвшиеся основной статьей дохода мафиозного клана Палермо, оказались парализованы экспортным кризисом. Положение дона Кало внутри мафии, вероятно, отражало временное смещение центра криминальной экономики: из столицы и ее пригородов он переместился в сельскую глубинку.

Нельзя сказать, что дон Кало всю жизнь провел на этих холмах. Он имел опорный пункт в отеле "Солее", расположенном на палермской Корсо Витторио Эмануэле. Там он провел последние годы жизни под присмотром двух облаченных в вельвет молодых воров.

Но именно политическое влияние дона Кало оказалось самым значительным его вкладом в дело возрождения мафии. Он принимал непосредственное участие в создании на территории послевоенной Сицилии одной дружественно настроенной к мафии структуры, которая станет свидетельницей затухания сепаратизма и появления новой общенациональной партии, готовой использовать "общество чести" в традиционном для него качестве инструмента осуществления политики на местах.

В сентябре 1945 года, спустя год после побоища в Виллальбе, дон Кало оказался единственным мафиози, который присутствовал на тайном собрании лидеров сепаратистов. На этом собрании было принято решение поднять вооруженный мятеж. Отчаяние заставило сепаратистов пойти на такой шаг. Вместе с уходом ВПСОТ они лишились той поддержки, которую им оказывали американцы. Теперь сепаратистам пришлось соперничать с новой партией общенационального масштаба: христианскими демократами, или, сокращенно, ХД. Согласно одному точному замечанию, вместо того чтобы объявить полную независимость, региональное собрание Сицилии выпустило пар из движения сепаратистов. Дон Кало был на этом собрании, поскольку, используя полученные через него сведения, сепаратисты могли оказать помощь крупным бандитским группам, которые все еще бродили по сельской местности. Несмотря на это, силы мятежников были легко разбиты.

В связи с разгромом сепаратистов дон Кало стал все более склоняться к тому, что именно христианские демократы, а не сепаратисты, будут лучшими проводниками его интересов. Должно быть, как в нем самом, так и внутри мафии произошел плавный, но весьма решительный сдвиг в сторону ХД. Некоторым из политиков партии ХД было суждено стать посредниками между сицилийской организованной преступностью и Римом. В этом качестве мафия с удовольствием использовала их в течение более чем четырех десятилетий.

Христианские демократы совсем не подходили на роль авангарда мафии. На заре итальянской республики они стояли за незыблемость института семьи, частную собственность и социальное спокойствие. На Сицилии они особенно пытались найти поддержку у тех крестьян, которые имели маленькие клочки земли и боялись коммунистов. Помимо прочего, ХД располагали поддержкой со стороны Ватикана, что давало им огромное преимущество. В 1947 году началась "холодная война", и христианские демократы сразу же получили возможность использовать поддержку Америки в своей борьбе с коммунистической партией Италии, которая была самой влиятельной коммунистической партией во всей Западной Европе. В том же самом году лидер ХД исключил левые партии из коалиционного правительства Италии. Весной 1948 года в Италии состоялись первые со времени установления режима Муссолини парламентские выборы, которые закончились триумфом христианских демократов. В течение всех последующих сорока пяти лет они будут удерживать в своих руках государственную власть.

Именно традиционная склонность проводить политику, основанную на оказании взаимных услуг, стала причиной решения ХД обратиться к мафии. Сицилийское отделение партии состояло из множества местных фракций, существовавших за счет частной финансовой поддержки. Лидеры этих фракций охотно устанавливали такие личные взаимоотношения, которые вполне устраивали мафию. Теперь можно было, наконец, возобновить обмен услугами, который всегда существовал между политиками и преступниками и который был столь затруднен при фашистах. Рука руку моет, как гласит сицилийская поговорка.

Союз между "людьми чести" и лидерами ХД едва ли был тайной. В ходе подготовки к решающему дню выборов 1948 года дон Кало и его сатраrе, босс Муссомели Джузеппе Дженко Руссо, приняли участие в роскошном предвыборном банкете ХД, состоявшемся в палермском отеле "Вилла Игеа", который был одним из старинных дворцов семейства Флорио. Оба мафиози сидели за одним столом с лидерами партии. В 1950 году дон Кало был свидетелем на церемонии бракосочетания старшего сына Дженко Руссо. В том же качестве на этой церемонии присутствовал и президент сицилийского регионального собрания христианских демократов. Подобные "случайные встречи" не считались чем-то зазорным, и никто не пытался их скрыть. В то время политики и главари мафии зачастую намеренно выставляли такие встречи напоказ, чтобы показать прочность союза между мафией, которая обладала тайной властью, и крупными политиками нового поколения, которые держали в своих руках бразды официальной власти.

В 1950 году именно христианские демократы стали той партией, которая окончательно решила земельный вопрос. Но сделали они это вполне привычными для них методами. Перераспределение оставшихся земельных участков было доверено независимому правительственному комитету, ставшему инструментом финансовой поддержки местных лидеров ХД. Коррупция была характерной особенностью Сицилии, треть бюджета которой уходила на содержание административного аппарата. Между тем многие землевладельцы смирились с неизбежностью и стали избавляться от своих участков. Зачастую они продавали их мафиози, и в том числе дону Кало, который в тот период получал огромную прибыль с перепродажи клочков земли крестьянам.

В 1950 году правительство объявило о грандиозной программе инвестиций в отсталую экономику Южной Италии. Принятию этой программы суждено было стать главным поворотным пунктом в истории мафии. Впредь, если она хотела получить доступ к основным источникам богатства Сицилии, ей нужно было обращаться к профессиональным политикам, а не к землевладельцам. Процесс восстановления демократии в Италии (и роли мафии как теневой власти на острове) близился к завершению.

И все же, несмотря на все эти факты, конкретная степень власти, которой дон Кало обладал внутри "общества чести", остается неизвестной. Спустя некоторое время мафиози-перебежчики отрицали тот факт, что он когда-либо возглавлял мафию всей Сицилии. На самом деле считается, что дон Кало и его преемник Джузеппе Дженко Руссо раздражали других главарей мафии тем, что сделали себя объектами повышенного интереса средств массовой информации. "Видел в сегодняшней газете Джину Лоллобриджиду" - часто спрашивал один мафиози другого, имея в виду снимок Дженко Руссо, известного своими грубыми, уродливыми чертами лица.

Мы не знаем, насколько централизованной была структура мафии после освобождения Италии союзниками. Существует традиционное предположение, что в ходе последовавших за падением фашизма родовых мук, которые испытывала мафия, ее боссы в первую очередь возродили прежние связи друг с другом. Затем они попытались найти источник информации, располагавший прямым доступом в те сферы, где принимались политические решения, а также верховного руководителя, который благодаря искусству дипломатии мог бы уравновешивать их собственные противоречивые интересы. Кандидатура дона Кало очень хорошо подходила и на ту, и на другую роль.

Он, разумеется, никогда не подтверждал, что данная теория верна. В интервью, которое он дал одной газете незадолго до смерти, престарелый "крестный отец" весьма скромно отозвался о своей работе. "Фактом является то, что каждому обществу нужен такой человек, которому можно поручить разобраться в ситуации, когда она становится сложной. В принципе, такие люди являются представителями государства. Но там, где государство не существует или не располагает достаточной силой, есть отдельные личности, которые..."

С языка заинтригованного журналиста сорвалось слово "мафия".

"Мафия! - с улыбкой пробормотал дон Кало. - А что, мафия действительно существует?"

Десятого июля 1954 года дон Кало тихо скончался на руках своего племянника. В прессе утверждалось, что последними произнесенными им словами было: "Как прекрасна жизнь". Считается, что после его смерти осталось состояние на сумму в 1 миллиард лир. Впрочем, проверить эти сведения невозможно. Практически на протяжении всей истории мафии степень богатства ее членов всегда оставалась тайной. На роскошных похоронах дона Кало присутствовало множество высокопоставленных политических деятелей и авторитетов преступного мира. Все они шли за катафалком, который тащили четыре лошади с черными плюмажами. На неделю были закрыты муниципалитет Виллальбы и штаб-квартира местного отделения ХД. К дверям церкви кто-то прикрепил листок со следующей элегией:

"Смиренный со смиренными,
Великий с великими,
Он словом и делом всем доказал,
Что мафия не преступна.
Она стояла всегда за закон
И за защиту всех прав.
Величие личности того, кто ушел,
Останется в наших сердцах".

Еще при жизни дона Кало крестьяне Виллальбы часто повторяли посвященный ему же, но гораздо менее возвышенный куплет следующего содержания: "Си avi dinari е amicizia, tenV nculu la giustizia" - "Он, у которого всюду друзья и денег невпроворот, если захочет, то и закону задницу он надерет".

Знакомство с семейством Греко

Долгосрочные перспективы дальнейшей деятельности "общества чести" были связаны не с маленькой Виллальбой, а с традиционными бастионами мафии, окружавшими Палермо. Восстановление мафии после разгрома, который ей учинил "железный префект" Чезаре Мори, произошло в значительной степени благодаря тому, что мафиозные методы были разработаны и опробованы именно в этой местности. А эти методы оказались эффективными главным образом потому, что в условиях нестабильного общества они позволяли "людям чести" повышать благосостояние и общественное положение своих семейных кланов.

В период с 1946 по 1947 год шла на редкость свирепая межклановая война, полем битвы которой стала деревня Чиакулли, расположенная на спускавшемся к морю склоне высокого хребта к востоку от Палермо. Ее жители главным образом занимались выращиванием и сбором цитрусовых. Как выяснилось в ходе последующего парламентского расследования, в этой войне друг другу противостояли два семейных клана, связанных узами кровного родства. Во время этой битвы впервые заявили о себе некоторые из самых влиятельных мафиози последующих десятилетий. На первый взгляд кажется, что война в Чиакулли является частью традиционного сицилийского фольклора. Ведь связанные с ней события полностью соответствуют представлениям непосвященных о мафии, например, кровная месть, которая толкает семейные кланы в нескончаемый круговорот взаимной вражды. Все события этой войны укладывались в стилистику весьма расхожей на Сицилии фразы: "Кровью смыть кровь". Однако кое-какие факты вкладывают несколько иной смысл и в происходившие тогда события, и в значение мафиозного понятия "семья".

Из поколения в поколение одно семейство пользовалось безусловным уважением жителей Чиакулли - семейство Греко. В 1946 году люди, носившие это имя, правили как деревней Чиакулли, так и соседним селением Кроче Верде Джардини. По всей вероятности, у обоих семейных кланов Греко был общий предок - Сальваторе Греко, который в составленном на рубеже столетий докладе Санджорджи упоминается как главарь мафии Чиакулли. Словно для того, чтобы подчеркнуть связывающие их тесные узы, обе ветви этой семьи свели возможность выбора имен для своих детей до весьма ограниченного списка. Поэтому среди них числилось три Франческо, три Розы, три Джироламо, четыре Сальваторе и четыре Джузеппе. В силу этого обстоятельства без прозвищ невозможно было обойтись. Добрые отношения между двумя семьями еще более укрепились после того, как босс Чиакул-ли женился на сестре босса Джардини.

Война, которая настроила друг против друга семейства Греко из Джардини и Чиакулли, всерьез началась 26 августа 1946 года. Жертвами стали два патриарха из клана Чиакулли, два брата, одному из которых было пятьдесят девять лет, а другому семьдесят семь. Свирепость, с которой расправились с двумя пожилыми мафиози (нападавшие воспользовались автоматами и гранатами), не оставляла сомнений в символическом характере этой расправы.

И снова никто не был обвинен в совершении убийства, на сей раз - двойного. Но в Чиакулли все подозревали, что вдохновителем нападения был босс Джардини, принадлежавший к семейству Греко. В память о своем военном прошлом он получил прозвище Пидду-Лейтенант. Спустя несколько месяцев Греко из Чиакулли решили перейти от подозрений к возмездию. Двое подручных Пидду-Лейтенанта пали от выстрелов из короткоствольного сицилийского дробовика, который на острове называют lupara. В ответ на этот акт мщения клан Джардини похитил двух своих врагов. Впоследствии была обнаружена лишь одежда похищенных (сицилийцы называют такие исчезновения lupara апса - "белый дробовик").

Перестрелка, разгоревшаяся 17 сентября 1947 года прямо на главной площади Чиакулли, стала кульминационным моментом яростной борьбы между двумя кланами Греко. Сначала автоматной очередью был убит наповал один из влиятельных членов клана Джардини. С балкона за происходящим наблюдали две женщины семейства Греко: Антонина, которой был пятьдесят один год, и девятнадцатилетняя Розалия - вдова и дочь одного из боссов клана Чиакулли, убитого год назад. Заметив, что человек внизу не умирает от полученных ран, они спустились на улицу и прикончили его кухонными ножами. (Исключительно редким является такое участие женщин в боевой деятельности мафии.) В ответ по ним открыли огонь брат и сестра их жертвы. Антонина получила ранения, а ее дочь была убита. Тот, кто в них стрелял, сам пал от выстрелов восемнадцатилетнего сына Антонины.

Палермские боссы стали оказывать давление на Пидду-Лейтенанта, требуя положить конец этой бойне. Такие шумные инциденты, как битва в Чиакулли, невольно привлекали внимание публики к деятельности всей мафии. Более того, после гибели двух пожилых братьев Греко из Чиакулли все ожидали, что Пидду-Лейтенант возьмет на себя ответственность за дальнейшее благополучие обеих ветвей враждующей семьи. От того, будет ли он готов взять на себя эту ответственность, в известной степени зависело его положение среди других боссов мафии.

Пидду попытался прибегнуть к помощи босса близлежащей Виллабаты, которого боялись и уважали, поскольку было известно о связях его семьи с некоторыми из влиятельных мафиози США. То был период, когда баснословные по меркам Сицилии состояния многих американских "людей чести" делали их имена чрезвычайно авторитетными среди островитян. Одним из признаков влияния, которым обладали американцы, является тот факт, что примерно в это же время сицилийцы позаимствовали у американцев термин "семья", применявшийся за океаном в отношении мафиозных группировок, члены которых вовсе не были связаны узами кровного родства. Родившийся в Виллальбе Джо Профачи был гангстером в прибрежной части Бруклина. Впоследствии Джо Бонанно по прозвищу Банан называл его главой одной из пяти нью-йоркских семей. Во время междоусобной войны Греко Джо Профачи жил на Сицилии и позже сыграл решающую роль в умиротворении Чиакулли.

Пидду-Лейтенант последовал совету, который ему дал Профачи. Двое из его осиротевших племянников получили должности на плодовой ферме, которая находилась под управлением семейства. На этой ферме выращивали мандарины, которыми славилась Чиакулли. Двоюродные братья Греко, находившиеся среди обеих враждующих сторон, вскоре стали совладельцами компании по экспорту цитрусовых, а также партнерами, управлявшими деятельностью автобусной компании. Установившийся мир сделал имя Пидду-Лейтенанта авторитетным. Имевшиеся у него связи с мафией Виллабате были официально оформлены, когда его сын женился на дочери босса Виллабаты.

Полиция едва ли представляла себе, что было причиной кровопролитной вражды, вспыхнувшей между кланами семейства Греко. Начиная с первого, двойного убийства, все попытки разобраться в происходящем натыкались на непробиваемую стену кодекса молчания. Однако доверенные лица, которыми полиция располагала в Чиакулли, сообщали, что причина кровопролития заключалась в желании отомстить, возникшем после спора, разгоревшегося семь лет назад между двоюродными братьями Греко. Это случилось 1 октября, на ежегодном празднике Распятия. Тогда, в 1939 году, шестеро молодых людей из Джардини прибыли в Чиакулли, чтобы поклониться распятию, выставленному для почитания верующих. Двое из них были сыновьями Пидду-Лейтенанта. Следуя примеру местных жителей, они вошли в церковь и вынесли из нее скамью, чтобы сидя наблюдать за торжеством. Однако из-за этой скамьи у них вышел спор со сверстниками из Чиакулли, среди которых был и двоюродный брат двоих отпрысков Греко из Джардини. Уже вечером, по дороге домой, ребята из Джардини очутились в окружении вооруженной револьверами и ножами группы представителей семейства Греко из Чиакулли. Те застрелили семнадцатилетнего Джузеппе, сына Пидду-Лейтенанта. Получил ранения двоюродный брат Джузеппе, из клана Чиакулли. Спустя четыре года он умер своей смертью в тюрьме, где находился в ожидании суда.

Итак, согласно слухам, ходившим по Чиакулли, именно семейная вражда стала причиной войны, которая вспыхнула в 1946 году. Но сейчас историки довольно скептически относятся к этой версии. Подтвержденные фактами события этой войны не подвергаются сомнениям. Вопрос заключается в том, могла ли юношеская стычка стать катализатором резни, которая представляла угрозу интересам мафии во всей области, лежавшей к востоку от Палермо? Показательно, что шесть жертв этой войны вовсе не принадлежали к семейству Греко. На карту был поставлен контроль за торговлей фруктами, причем как раз в тот момент, когда мафия только приходила в себя после репрессий Муссолини. Другими словами, вероятно, это была война между мафиозными группировками (или фракциями внутри одной группировки) с целью захвата власти и финансовых источников, а не борьба двух связанных кровными узами семейств, решивших отомстить за поруганную честь.

Пидду-Лейтенант на время отложил месть за смерть своего сына, убитого в 1939 году, и лишь в 1946 году использовал это убийство для того, чтобы оправдать свои намерения взять под контроль всю область Чиакулли-Джардини. Покончив с боссами Чиакулли, он тотчас запустил механизм распространения слухов, чтобы представить дело так, словно отправной точкой этой войны была стычка подростков, не поделивших церковную скамью, и что все это не более чем кровная месть. Когда люди видят, что босс заботится о своей родне, его положение как внутри мафии, так и среди сограждан только укрепляется. Он становится человеком, дружбой с которым следует дорожить. Делая вид, что изо всех сил защищает собственную семью, Пидду-Лейтенант одновременно укреплял и свою деловую репутацию.

Таким образом, есть все основания полагать, что для достижения своих целей мафия в очередной раз воспользовалась версией мифа о "сельском рыцарстве". Прецеденты такого рода измышлений и раньше имели место в Чиакулли. Еще в 1916 году, когда был застрелен деревенский священник, Греко, самые активные члены религиозной общины Чиакулли устроили его похороны и сыграли в этой церемонии заметную роль. В то же самое время они распустили слух о том, что этот священник якобы был дамским угодником и что его убил обманутый муж. Таким образом, убийство было представлено как типично сицилийское преступление, совершенное на почве страсти и из побуждений защиты фамильной чести. На самом деле этот священник был честным и мужественным человеком, пытавшимся пролить свет на бесчестные методы, с помощью которых Греко управляли церковным имуществом и благотворительными фондами. Благодаря искажениям истины выигравшие войну Греко из Джардини могли не слишком беспокоиться, что кому-то станет известно об их подлинной роли в случившемся. Пидду-Лейтенант имел все основания поздравить себя с тем, что выполнил обязанности и отца, и главы мафии. Его пример в очередной раз показывает, какую осторожность проявляют мафиози в запутанном клубке семейных и деловых отношений. В значительной степени эта осторожность находит свое проявление в кодексе поведения. Мафиози постоянно создают, обходят и нарушают правила, определяющие место, которое члены семьи занимают в структуре мафии, причем новые правила возникают едва ли не ежедневно. Так, двум, и не более, сыновьям одного и того же отца разрешено становиться членами какой-либо "семьи". Людям, отцы которых состояли в мафии и погибли в ходе борьбы за власть, запрещено становиться членами мафии из опасения, что они будут пытаться отомстить.

Тщательно следуя установленным правилам, "люди чести" могли превратить свои связанные кровными узами семьи в мафиозные династии. В этом смысле Греко являются наглядным примером. Во время междоусобной войны 1946-1947 годов одному из сыновей Пидду-Лейтенанта, которого звали Микеле, было чуть больше двадцати лет. Спустя тридцать лет Микеле Греко стал высшим боссом мафии. Это был весьма типичный для Коза Ностры руководитель: неулыбчивый и молчаливый, он предпочитал говорить афоризмами и притчами. Влиятельные фигуры всех рангов, от банкиров до аристократов, посещали его поместье - он устраивал званые обеды и охоту. Помимо прочего, на его землях находился завод по очистке героина. Однажды, во время очередной междоусобной войны, вспыхнувшей в 1982 году, в поместье Греко устроили пикник, после которого были убиты десятки мафиози (был уничтожен фактически весь клан Партанна Монделло). Микеле Греко носил дорогие костюмы консервативного покроя и держался на людях с таким достоинством, которое мало чем уступало достоинству священнослужителя высшего сана. Он получил прозвище "Папа Римский". Его стиль руководства отличался не только сдержанностью и претенциозностью, но и профессионализмом, унаследованным от многих поколений предков.

Межклановая война Греко в конечном счете принесла мир и порядок в Чиакулли. Но остальная часть острова обрела покой лишь после того, как был убит "последний бандит" Сальваторе Джулиано.

Последний бандит

Начиная с 60-х и 70-х годов девятнадцатого столетия мафия всегда находилась в близких и в то же время двойственных отношениях с бандитами. Когда это было необходимо, "общество чести" использовало и защищало их, но как только они начинали причинять беспокойство, оно выдавало их полиции. В последний раз этой стандартной схемой воспользовались в 40-е годы двадцатого столетия, применив ее в отношении Сальваторе Джулиано, который был самым знаменитым и кровожадным бандитом. Но история Джулиано - нечто большее, чем просто зловещий финал эпохи сицилийского бандитизма. Она способствовала окончательному восстановлению мафии, которая еще недавно была раздавлена железной пятой фашизма; быть может, она также ознаменовала вступление демократического итальянского государства в эпоху террористических актов, направленных против мирных граждан.

Находясь в зените своей мрачной славы, Сальваторе Джулиано был в равной степени доступен для фоторепортеров и недосягаем для властей. Поэтому все итальянцы мгновенно узнавали черты его лица. На одной из самых известных фотографий он стоит, заткнув пальцы за пояс, на котором висит кобура, и смотрит прямо в объектив. Пиджак снят, на Джулиано довольно просторная рубашка с расстегнутым воротом, выражение лица - из тех, что принято называть открытым. Согласно недавно сделанным подсчетам, после смерти этого человека была написана сорок одна его биография. Таким количеством биографий не обладала ни одна заметная в послевоенной истории итальянского государства личность, И автор каждой из книг обещал посвятить читателя в тайны, которые скрывались за этим крупным, отмеченным мужественной красотой лицом.

Несмотря на такое количество книг, только кино смогло должным образом передать главную особенность жизни Джулиано: видеть лежащие на поверхности явления вовсе не значит понимать их суть. Шедевр Франческо Рози "Сальваторе Джулиано" появился в 1961 году, спустя десятилетие после смерти бандита. Его сняли в горах, окружающих местечко Монтельпре, которое было вотчиной Джулиано. В массовках принимали участие местные крестьяне, а женщина, которая незадолго до съемок фильма потеряла своего сына, сыграла мать Джулиано в той сцене, где она опознает его тело. В своем фильме Росси даже использовал подлинное ружье бандита. На фоне всех этих усилий, направленных на то, чтобы сделать фильм как можно более достоверным, кажется еще более поразительным тот факт, что главного героя постоянно снимают либо сзади, либо под углом, а его знакомое всем лицо либо заслоняют окуляры бинокля, либо оно прикрыто платком матери. Чаще всего его фигура появляется где-то вдалеке. Одетый в белый плащ,